Я выключила телефон, чтобы не написать Вере Павловне что-нибудь уголовно наказуемое, и вернулась к лисе. Лиса стала ещё более подозрительной. Я дорисовала ей шарф, снежинки и выражение морды, с которым можно или вести детей в лес за чудесами, или заманивать инвесторов в финансовую пирамиду.

Когда часы показали без двадцати одиннадцать, я закрыла ноутбук и пошла проверять детей. Степан спал, обняв Кешу, которого я так и не успела починить. Захар лежал с книгой, в наушниках, и сделал вид, что не заметил меня. Я поправила плед на его ногах и уже собиралась уйти, когда он вдруг сказал, не поднимая глаз:

— Она опять что-то сделает?

Я остановилась.

— Кто?

Он фыркнул так, будто я только что продемонстрировала уровень интеллекта комнатного растения.

— Бабушка.

Я прислонилась к косяку. В полумраке комнаты Захар казался старше своих лет — не одиннадцать, а все пятнадцать. В этом возрасте мальчишки не должны так смотреть. Не должны так быстро взрослеть. Не должны уметь по выражению лица матери определять, сколько сегодня в доме тревоги по шкале от «всё плохо» до «беги, пока можешь».

— Не знаю, — честно сказала я. — Но я разберусь.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что мне приходится.

Он снял один наушник и наконец посмотрел на меня. Взгляд у него был точь-в-точь мой, когда я смотрела в зеркало по утрам: усталый, злой и чуть-чуть обречённый.

— Если она нас выгонит, мы куда?

Дети умеют задавать вопросы, от которых у взрослого человека внутри всё осыпается штукатуркой.

Я вошла в комнату, села на край его кровати и провела ладонью по его волосам. Он не отстранился, и это уже было почти победой.

— Не выгонит, — сказала я.

— А если выгонит?

— Тогда мы что-нибудь придумаем.

— Например?

Я хотела ответить уверенно, по-матерински, как пишут в хороших книгах. Что-нибудь вроде: я найду выход, я всегда найду выход, я не дам вас в обиду. Но правда заключалась в том, что я не знала. Совсем не знала. И хуже этого чувства, пожалуй, ничего не было.

— Например, снимем другое жильё, — сказала я. — Или временно поживём у тёти Нади.

— Я не хочу к тёте Наде. У неё кот смотрит как маньяк.

Несмотря ни на что, я улыбнулась.

— У маньяка Миши очень ранимая душа.

— У него глаза убийцы.

— Это потому, что ты пытался надеть на него галстук.

Захар всё-таки хмыкнул. Маленькая, почти незаметная трещина в его мрачности. Я уже собиралась уйти, когда он сказал тише:

— Мам, если что… я могу не ходить на робототехнику. И на физику дополнительную тоже. Это же деньги.

Вот тут мне стало по-настоящему трудно дышать.

Я взяла его лицо в ладони и заставила посмотреть на себя.

— Нет, — сказала я. — Даже не думай. Ты будешь ходить туда, куда хочешь. Понял?

— Но если денег нет…

— Это взрослые проблемы. Твоя задача — быть умным, ехидным и иногда хотя бы делать вид, что ты меня любишь.

— Это слишком много условий, — буркнул он, но глаза отвёл, чтобы я не увидела, как ему полегчало.

Я поцеловала его в лоб и вышла из комнаты, чувствуя, как сердце одновременно разжимается и сжимается снова.

Ночью я почти не спала. Мне снилось что-то вязкое, тревожное: длинный коридор, двери без ручек, Борис, который стоит в конце и молчит, а я не могу до него дойти, потому что пол под ногами превращается в воду. Утром я проснулась разбитой, как старая кружка после семейного праздника, собрала детей, накормила их, нашла Степану новую причину не надевать красную футболку, выслушала от Захара, что овсянка — это преступление против человечества, и всё это время чувствовала, как внутри медленно натягивается струна.

К нотариусу я ехала так, будто меня везли не в центр города, а сразу на публичную казнь. Погода была мерзкой: серое небо, мелкий дождь, лужи, в которых отражалась та самая московская весна, которая вроде бы уже пришла, но радоваться ей рано, потому что она всё равно похожа на похмелье.

В приёмной пахло кофе, бумагой и чужими проблемами. У нотариусов вообще всегда такой запах — смесь чужих наследств, разводов, долгов и надежд, которые обычно заканчиваются папкой с печатью. Я сидела на слишком жёстком стуле, сжимала сумку на коленях и старалась дышать ровно. Адвокат, которого обещали прислать, опаздывал. Вера Павловна пока не появилась, и это почему-то пугало ещё сильнее. От этой женщины я давно усвоила простое правило: если её не видно, это не значит, что её нет. Это значит, что она готовит эффектное появление.

Секретарь с идеальным пучком что-то печатала за стойкой. Часы на стене тикали с таким выражением, будто лично осуждали меня за всё сразу: за опоздание, за бедность, за неумение выбрать себе нормальную свекровь и, возможно, за плащ из масс-маркета.

Я достала телефон, чтобы проверить время, и увидела пропущенный от няни. Сердце дёрнулось. Я тут же перезвонила.

— Всё нормально, — сказала няня усталым голосом женщины, которая уже пережила несколько маленьких апокалипсисов за утро. — Степан проснулся и требует срочно лечить Кешу. Я сказала, что у динозавров лучшая медицина после обеда.

Я прикрыла глаза и выдохнула.

— Спасибо. Если будет что-то срочное, звоните.

— Тут всё срочное, Агата. У него отвалился хвост.

— Это динозавровая попа, — автоматически поправила я.

Няня задумчиво помолчала.

— Господи. Держитесь там.

— И вы.

Я отключилась и не успела убрать телефон, как рядом со мной раздался мужской голос:

— Простите, вы Агата Громова?

Я подняла голову — и на секунду забыла, что должна отвечать.

Он был не просто хорошо одет. Он был из той породы мужчин, на которых одежда сидит так, будто не они выбирают костюмы, а костюмы мечтают быть выбранными ими. Высокий, широкоплечий, с тёмными волосами, в идеально сидящем пальто и с таким выражением лица, словно весь этот мир слегка его утомлял, но пока ещё не настолько, чтобы он начал жечь города. Серые глаза были холодными, внимательными и слишком живыми для человека, который явно привык держать всё под контролем. На левом запястье поблёскивали дорогие часы — не кричащие, а опасно спокойные, как и всё в нём.

Я почему-то сразу подумала, что такой мужчина не появляется в жизни женщины просто так. Только с проблемами. Крупными. Хорошо упакованными. Возможно, с кожаной папкой.

— Да, — сказала я осторожно. — А вы?..

Он сел напротив меня без приглашения. Не нагло — скорее так, будто давно привык, что право на пространство принадлежит ему по умолчанию.

— Виктор Соболев.

Имя мне ничего не сказало, но лицо секретаря за стойкой выразительно изменилось. Так обычно меняются лица людей, когда в помещение входит либо очень богатый человек, либо проверка из налоговой. Иногда это одно и то же.

— Мы знакомы? — спросила я.

— Пока нет, — ответил он. — Но, полагаю, это можно исправить.

Интересное начало. Обычно после такой фразы либо зовут на свидание, либо пытаются продать элитный матрас.

— Если вы новый адвокат, — сказала я, — то вы сильно отличаетесь от моих представлений о юристах.

Он чуть приподнял бровь, и в этом движении было что-то опасно насмешливое.

— Сочту это за комплимент. Но нет, я не ваш адвокат.

— Тогда почему вы знаете, кто я?

Виктор посмотрел на меня так, будто решал, сразу говорить правду или дать мне ещё минуту спокойно пожить. Потом вынул из внутреннего кармана папку и положил её на столик между нами.

— Потому что я купил активы этой нотариальной конторы вместе с пакетом долговых обязательств и архивных дел. Ваше дело оказалось среди них.

Я моргнула.

Вот теперь действительно стало интересно. И тревожно. В той последовательности, в какой обычно бывает только в кино и в жизни идиотов. А я, судя по всему, временно была и тем и другим.

— Простите, — сказала я медленно. — Вы… купили контору нотариуса?

— Если коротко — да.

— Зачем?

— Люблю чужие бумажки, — невозмутимо ответил он.