— Послушайте, — сказала я тише, чтобы не сорваться. — У меня двое детей, судебная проблема, бывшая свекровь, которая в аду, вероятно, проходит стажировку на руководящую должность, и сорванная психика. Если вам нужна актриса, найдите актрису. Если нужна содержанка, найдите содержанку. Если нужна женщина, которая будет с вами изображать счастливый брак, — ищите ту, у которой хотя бы осталось время на макияж и иллюзии. У меня нет ни того, ни другого.

— Мне не нужна актриса, — спокойно сказал он. — И содержанка мне тоже не нужна. Мне нужна женщина, которой есть что терять и которая понимает цену договорённостям.

Я рассмеялась без радости.

— Прелесть какая. Вы умеете делать предложения так, что хочется одновременно дать вам пощёчину и записать цитату.

— Второе практичнее.

— Не сомневаюсь. Вы вообще производите впечатление человека, у которого всё практичнее.

Он слегка откинулся на спинку стула. В этой позе было что-то опасно расслабленное — как у большого хищника, который не суетится, потому что знает: если понадобится, он всё равно догонит.

— Хорошо, — сказал он. — Давайте без красивых формулировок. Вашей свекрови нужен не только контроль над квартирой. Ей нужен контроль над вами. Я могу закрыть этот вопрос. Полностью. Юристы, жильё, безопасность, все расходы на детей, отдельный счёт на ваше имя, контракт с прописанными условиями. Никакой физической близости без вашего прямого согласия. Никаких претензий на детей. Никакого вмешательства в вашу работу. Через год — развод, финансовая компенсация и недвижимость, оформленная на вас.

Я молчала.

Он говорил ровно, без давления, и от этого становилось только хуже. Давление проще распознать. А вот когда мужчина говорит спокойно, будто предлагает не перелом всей твоей жизни, а хороший банковский продукт, тут уже сложно не начать думать.

Проклятое мышление. Иногда я искренне завидовала людям, которые умеют жить импульсом. Мне же всегда приходилось жить калькулятором, списками и внутренним аудитом ужаса.

— Почему я? — спросила я снова, хотя ответ уже слышала.

— Потому что вы мне подходите.

— Какая романтика.

— Я и не обещал романтики.

— Слава богу. Мне только этого не хватало в комплекте к выселению.

Он чуть склонил голову, изучая меня. И в этот момент я особенно остро почувствовала, что передо мной человек, который замечает слишком многое. Не только слова. Паузы. Жесты. Сбитое дыхание. Те вещи, которые умные люди обычно прячут.

Ненавижу, когда меня читают.

— Если честно, — сказала я, — всё это звучит как очень дорогая версия похищения.

— Тогда я рад, что хотя бы дорогая.

— Вы вообще всегда такой?

— Какой именно?

— Невыносимый.

Он посмотрел на меня с едва заметной усмешкой.

— Только по будням. По выходным я ещё хуже.

И снова, вопреки здравому смыслу, мне захотелось улыбнуться. Я сдержалась. С трудом. Вдова с двумя детьми и судебным иском не должна внутренне реагировать на чужое остроумие. Особенно если это остроумие упаковано в серые глаза и дорогие часы.

— Мне нужно идти, — сказала я, поднимаясь.

Он не остановил меня. Только тоже встал — высокий, раздражающе собранный, пахнущий чем-то дорогим, чистым и очень мужским, но без навязчивости. Не парфюм — скорее ощущение свежей рубашки, холода и ещё чего-то тёплого, почти домашнего. Я неожиданно вспомнила, как он улыбнулся на словах про Кешину попу, и мысленно велела себе прекратить это немедленно.

— Возьмите, — сказал он и протянул мне карточку.

Я не взяла.

— Зачем?

— Чтобы позвонить, когда поймёте, что я прав.

— А если не пойму?

— Тогда не позвоните.

— Удобная логика.

— Я стараюсь.

Я всё-таки взяла карточку. Просто чтобы закончить этот разговор. Белый плотный картон, тиснение, имя без лишнего пафоса: Виктор Соболев. Ниже — номер. И всё. Никаких должностей, регалий, лозунгов. Уверенные люди редко злоупотребляют подписями.

— Вы слишком уверены в себе, — сказала я.

— Нет, Агата. Я слишком хорошо понимаю отчаяние.

Эта фраза ударила точнее, чем мне хотелось бы. Я подняла на него взгляд, но он уже сделал шаг назад, будто и без того сказал больше, чем планировал.

Именно в этот момент двери лифта открылись, и в приёмную вошла Вера Павловна.

Если бы злость можно было заворачивать в кашемир, она выглядела бы именно так. Светлое пальто, идеальная укладка, дорогая сумка, губы, поджатые с достоинством женщины, которая считает себя последней крепостью морали в вырождающемся мире. Моей бывшей свекрови было около шестидесяти, но двигалась она с такой энергией, будто каждое утро завтракала чужими нервами.

Увидев меня, она сузила глаза. Увидев Виктора — быстро оценила его взглядом, как оценивают вещь в витрине: стоимость, происхождение, полезность.

— Агата, — произнесла она тем тоном, которым приличные женщины называют «грязью» на светском рауте. — Надеюсь, ты хотя бы не опоздала.

— И вам доброе утро, Вера Павловна.

— Доброе? Для кого как.

Я сжала зубы. Виктор молчал. И, что удивительно, не вмешивался. Просто стоял рядом, будто наблюдал за шахматной партией, в которой заранее просчитал несколько ходов.

— Где адвокат? — спросила я секретаря.

— К сожалению, задерживается, — пропищала она.

— Разумеется, — сказала Вера Павловна. — На тебя даже юристы не спешат тратить время.

— Удивительно, — отозвалась я. — А я думала, люди просто не любят утро, высокомерие и запах чужого превосходства.

Её лицо дрогнуло. Микроскопически, но я заметила. Вера Павловна не любила, когда ей отвечали. Особенно я.

— Всё шутишь, — сказала она. — Это пройдёт, когда ты наконец поймёшь, что игра окончена.

— Какая игра?

— Та, в которой ты изображаешь жертву.

Вот теперь внутри у меня действительно что-то оборвалось. Не красиво, не символично — просто лопнуло терпение, натянутое до предела.

— Жертву? — переспросила я. — Это вы сейчас серьёзно?

— Более чем. Мой сын умер, а ты очень быстро приспособилась жить дальше.

Я почувствовала, как кровь бросилась в лицо. В приёмной стало слишком тихо. Даже секретарь перестала стучать по клавиатуре. А Виктор рядом словно ещё сильнее собрался, хотя внешне никак не изменился.

— Вы хотите обсудить это здесь? — спросила я.

— Почему нет? Ты же любишь зрителей.

— Нет, Вера Павловна. Зрителей любите вы. А я люблю, когда меня не обвиняют в чужой смерти.

Она холодно улыбнулась.

— Если бы ты лучше следила за мужем…

— Борис был взрослым человеком, — резко перебила я. — Он сам пил. Сам садился за руль. Сам разрушал всё, до чего дотягивался. И если вы решили, что сможете вечно делать из меня удобную виноватую, то зря.

Её глаза блеснули ледяным восторгом. Вот оно. Вот ради чего она и жила — чтобы довести, спровоцировать, заставить сорваться, а потом смотреть на твои развалины с видом морального победителя.

— Вот твоя благодарность, — сказала она негромко. — Мы дали тебе фамилию, дом, статус…

— А заодно алкоголика с приступами ярости, — сказала я.

Секретарь шумно втянула воздух. Вера Павловна побледнела так, что это почти можно было считать комплиментом.

— Ты…

— Я — та, кто больше не будет молчать, — сказала я. — И если вы ещё раз скажете мне, что я виновата в смерти Бориса, я отвечу так громко, что ваш маникюр растрескается.

На секунду мне показалось, что она сейчас ударит меня сумкой. Или вызовет экзорциста. Но вместо этого она перевела взгляд на Виктора.

— А вы, простите, кто?

Он ответил раньше, чем я успела придумать хоть что-то.

— Тот, кто не советует вам говорить с моей женой в таком тоне.

Мир на секунду замер.

Я повернула голову к нему так резко, что чуть не вывихнула шею. Вера Павловна тоже замерла, и это было, пожалуй, лучшим подарком за весь мой месяц. Она посмотрела на меня. Потом на него. Потом снова на меня.

— Простите? — произнесла она с тем выражением, с каким люди обычно находят таракана в крем-брюле.