Адрес привёл нас в закрытый посёлок за городом. Охрана на въезде посмотрела в список, связалась с домом и вежливо пропустила. Я ехала по тихой улице между аккуратными домами, соснами и идеально чистыми заборами и чувствовала себя человеком, случайно заехавшим не в тот уровень игры. Всё вокруг было слишком ровным, дорогим и уверенным в своей стабильности.

— Здесь живут богачи? — спросил Степан с заднего сиденья.

— Да, — сказал Захар сухо. — И, возможно, их декоративные собаки.

— А Виктор тоже декоративный?

Я чуть не подавилась воздухом.

— Нет, — сказал Захар после паузы. — Он, кажется, хищный.

Вот тут я уже не выдержала и фыркнула.

Дом Виктора оказался большим, но не кричащим. Не дворец, не стеклянный монстр, не золотой ужас с колоннами. Просто очень хороший, дорогой, спокойный дом — из тех, что не пытаются впечатлить каждого встречного, потому что прекрасно знают себе цену.

Это почему-то подействовало на меня сильнее, чем если бы он был вызывающе роскошным.

У крыльца нас уже ждал сам хозяин.

И я, к собственному раздражению, заметила его сразу целиком.

Тёмное пальто. Светлая рубашка без галстука. Часы на запястье. Чуть растрёпанные волосы, будто он только что провёл по ним рукой. И тот самый взгляд — серый, внимательный, опасно спокойный, как у человека, который привык контролировать всё вокруг, но сегодня почему-то слегка выбит из привычного ритма.

Он смотрел не только на меня. Сразу на детей тоже. И это я отметила отдельно.

— Доброе утро, — сказал Виктор, когда мы подошли.

— Очень смелое заявление, — ответила я.

Уголок его рта дрогнул.

— Будем считать это попыткой оптимизма.

Степан спрятался у меня за ногой, но только на секунду. Потом выглянул, поднял Кешу повыше и серьёзно сказал:

— Это он.

Виктор перевёл взгляд на динозавра.

— Я так и понял. Здравствуйте, Кеша.

— Он пока не разговаривает с незнакомыми, — пояснил Степан. — Но он смотрит.

— Это разумно, — сказал Виктор.

Захар стоял чуть в стороне, с наушниками на шее, и молчал с лицом охранника музея, который уже заранее не одобряет посетителей. Виктор посмотрел на него и кивнул без всякой снисходительности.

— Захар.

— Вы знаете, как меня зовут, — сказал тот без вопросительной интонации.

— Да.

— Логично. Вы же читаете чужие дела.

Я внутренне закрыла глаза. Вот и началось.

Но Виктор даже не дрогнул.

— Только скучные части, — сказал он. — Про школу, наверное, придётся узнавать у тебя лично.

Захар чуть сощурился. Видимо, не ожидал, что мужчина в дорогом пальто способен отвечать не как картонный злодей.

— Посмотрим, — буркнул он.

Уже не провал. Даже почти дипломатия.

Внутри дом оказался… живым. Не слишком уютным — по крайней мере пока. Но тёплым, настоящим, очень продуманным. Светлое дерево, большие окна, много воздуха, никакой позолоченной пошлости и показного “смотрите, как я богат”. Всё было сдержанно, качественно и, что особенно удивительно, без ощущения, что здесь живёт человек, влюблённый только в самого себя.

Хотя, возможно, это было преждевременное заключение.

— Можете снять куртки, — сказал Виктор. — Марина Сергеевна приготовила чай и что-то для детей.

— Что-то — это что? — тут же уточнил Степан.

— Вопрос, достойный уважения, — сказал Виктор. — По-моему, сырники.

Степан ахнул так, будто услышал о существовании личного динозавра в подарок.

— Я хочу посмотреть дом, — сказала я, пока мой младший сын не продал этого мужчину в семейное пользование за творожное изделие.

— Конечно.

Мы прошли в гостиную. Степан тут же залип у огромного окна, за которым тянулся сад. Захар, стараясь делать вид, что ему всё равно, медленно осматривался. Я — тоже. И всё время ловила себя на очень неприятном ощущении: мне здесь нравилось.

Это был почти личный позор.

— Сначала комнаты? — спросил Виктор.

— Да.

Наверху он открыл первую дверь.

— Это для Степана.

Комната была светлая, тёплая, с кроватью, шкафом, небольшим столом, креслом-мешком и — господи боже — постельным бельём с динозаврами. Не кричащим, не ядовито-зелёным, а нормальным, симпатичным. На полке стояли книги с картинками, коробка с фигурками динозавров и мягкий плед.

Степан замер в дверях. Потом повернулся ко мне с таким потрясённым лицом, будто ему только что показали прямой вход в рай.

— Мама, — прошептал он. — Это что?

— Комната, — сказала я, тоже почему-то шёпотом.

— Для меня?

Виктор чуть пожал плечом.

— Если ты захочешь здесь жить.

Степан медленно подошёл к кровати, потрогал покрывало, потом очень аккуратно посадил на подушку Кешу.

— Ему нравится, — сообщил он.

— Прекрасно, — сказал Виктор.

— А мне можно тоже? — спросил Степан.

Я почти рассмеялась. Виктор тоже.

— Это уже зависит от твоей мамы, — ответил он.

Я отвела взгляд, потому что мне внезапно стало слишком тесно в грудной клетке. Из-за комнаты. Из-за сына. Из-за того, как осторожно Виктор сказал эту фразу, не пытаясь купить любовь одним красивым жестом.

Следующая комната была для Захара.

Здесь всё было иначе. Строже. На столе — лампа, аккуратная полка с книгами, у окна — кресло, на другой полке — конструкторы и несколько наборов, в которых я с первого взгляда опознала что-то техническое и явно дорогое.

Захар ничего не сказал. Только подошёл к книгам. Потрогал корешки. Вытащил одну. Потом вторую. Потом быстро поставил обратно, как будто боялся, что мы заметим его интерес.

Разумеется, заметили.

— Это временно собрали, — сказал Виктор спокойно. — Если ты увлекаешься чем-то конкретным, можно будет добавить.

Захар медленно повернулся к нему.

— Зачем вы это сделали?

Вот он. Самый честный вопрос.

Виктор посмотрел на него без улыбки, без давления, просто прямо.

— Потому что если дети переезжают в новый дом, у них должно быть ощущение, что о них подумали.

Мне бы хотелось сказать, что именно в этот момент я и начала по-настоящему опасаться. Не сделки. Не суда. А того, что этот человек, кажется, умел быть внимательным там, где я уже давно не ждала ничего, кроме формальностей.

Это очень опасное качество в мужчине.

Особенно если женщина устала.

Мы спустились вниз обсуждать контракт. Марина Сергеевна — спокойная, доброжелательная женщина лет пятидесяти с видом человека, который пережил всё и теперь оценивает людей не по словам, а по тому, как они ставят чашку на стол, — принесла чай, сырники, ягоды и фрукты.

Степан моментально принял сторону дома.

— Я останусь здесь, — объявил он, уминая второй сырник.

— Нет, — сказала я.

— Почему?

— Потому что сначала взрослые договорятся.

— Но я уже договорился с сырниками.

Виктор опустил глаза в чашку, и я ясно увидела: он сдерживает смех.

— Хорошо, — сказала я сухо. — Когда начнётся судебный процесс между мной и творогом, ты будешь свидетелем.

Захар фыркнул.

Маленькая победа.

Потом мы перешли к делу.

Контракт был отпечатан в толстой папке. Я читала внимательно. Очень внимательно. Местами даже подозрительно щурясь, как будто между строк могло прятаться “и ещё вы обязаны раз в неделю улыбаться совету директоров и родить наследника без лишних разговоров”.

Но нет.

Всё было чётко. Финансовые условия, конфиденциальность, срок, жильё, право на расторжение. И мои пункты тоже были внесены. Про детей. Про отсутствие физической близости без согласия. И особенно тот, от которого у меня на секунду перехватило дыхание:

В случае физической агрессии со стороны Виктора Соболева по отношению к детям договор расторгается немедленно, с выплатой компенсации в размере десяти миллионов рублей.

Я подняла глаза.

— Вы и это включили.

— Вы просили серьёзные гарантии.

— Большинство мужчин на вашем месте оскорбились бы.

— Большинство мужчин на моём месте меня мало интересуют.