— Не пожилого. Просто деспота.

Она засмеялась — коротко, зло и устало.

— Вы сейчас пытаетесь продать мне ужин с вашим отцом как полезное развлечение?

— Нет. Как необходимое зло.

— У меня и своих зол хватает.

Я дал паузе повисеть.

— Вы можете отказаться. Но если соглашаетесь на договор, лучше пройти через это сразу.

Молчание стало длиннее.

Потом она спросила уже совсем другим голосом — собранным, деловым:

— Что он знает?

— Что я нашёл женщину, с которой рассматриваю брак.

— И всё?

— Для начала — да.

— А дети?

— Он увидит детей.

— Это обязательно?

— Желательно.

— Господи, — тихо сказала она. — Вы правда живёте в мире, где такие слова произносятся всерьёз.

— Обычно да. Но не всегда с удовольствием.

В трубке опять что-то грохнуло, и Степан где-то очень близко закричал:

— Мама! Кеша напал на машинку!

— Он защищался! — донёсся возмущённый голос Захара.

Я прикрыл глаза.

И, к собственному раздражению, улыбнулся.

— Простите, — сказала Агата. — У меня дома, как видите, полноценная судебная система.

— Я уже начинаю подозревать, что у вас дома интереснее, чем у меня на совете директоров.

— Это потому, что у нас хотя бы есть динозавр.

— Аргумент.

Она выдохнула в трубку. Я почти видел, как она проводит ладонью по лицу.

— Хорошо, — сказала наконец. — Мы приедем.

— Спасибо.

— Не благодарите раньше времени. Если ваш отец скажет мне что-нибудь особенно мерзкое, я могу уронить в его суп моральное превосходство.

— Это даже улучшит ужин.

Она фыркнула.

— Во сколько?

Я назвал время.

— И, Агата…

— Что?

— Не волнуйтесь.

Она помолчала секунду.

— Я не волнуюсь. Я мысленно выбираю, каким предметом интерьера можно убить особенно неприятного человека.

— Тогда всё в порядке. Вы готовы.

После разговора я долго смотрел на погасший экран телефона и думал о том, что в нормальной жизни подобные фразы должны были бы меня настораживать. Но почему-то не настораживали.

На следующий вечер ресторан сиял так, как умеют сиять места, где дорого даже дышать. Приглушённый свет, полированный мрамор, официанты с выражением лиц “мы видели все типы богатых людей и всё ещё не впечатлены”. Я пришёл заранее. По привычке. И потому, что хотел встретить их до отца.

Он, конечно, уже был там.

Сидел за столом в отдельном зале, с бокалом воды и лицом человека, который считает ожидание личным оскорблением. Высокий, седой, тяжёлый в своей харизме, как старый дуб, который мог бы быть благородным, если бы не был так уверен, что все вокруг — молодая поросль, обязанная расти в нужную сторону.

— Ты один, — сказал он вместо приветствия.

— Пока да.

— Уже плохо.

— Для кого?

Он не ответил. И это, в общем, тоже было ответом.

Я сел напротив и заказал воду. Разговор не клеился. Точнее, он и не должен был клеиться. Отец никогда не любил прелюдий. Он любил сразу вгрызаться в суть, как будто жизнь — это яблоко, а люди обязаны быть либо полезными, либо съедобными.

— Она знает условия? — спросил он.

— Да.

— И всё равно идёт?

— Да.

Его бровь чуть дрогнула.

— Значит, не дура.

— Я тоже на это надеюсь.

— Тогда почему у тебя лицо, будто ты идёшь не на ужин, а на минное поле?

Я посмотрел на него.

— Потому что в каком-то смысле так и есть.

Он коротко усмехнулся.

И именно в этот момент я увидел, как к залу подходят Агата и дети.

Она вошла первой. В тёмно-синем платье и светлом пальто. Волосы убраны, лицо почти без макияжа, но глаза — внимательные, собранные, слишком живые для всей этой идеально дорогой обстановки. Рядом шёл Захар в чёрной рубашке с таким выражением лица, будто его везут не в ресторан, а в логово врага. Степан, напротив, озирался с искренним восторгом человека, готового подружиться с любым интерьером, если в нём принесут десерт.

И я вдруг слишком ясно понял, что они здесь не смотрятся чужими.

Наоборот.

Они выглядели так, будто внесли в этот вылизанный, дорогой зал что-то настоящее.

Отец тоже их увидел. И я заметил тот самый редкий взгляд, который у него появлялся, когда что-то действительно выбивалось из заранее составленного им сценария.

Я поднялся.

— Добрый вечер, — сказал Агате.

— Пока неясно, — ответила она тихо.

И, несмотря на ситуацию, мне захотелось рассмеяться.

Степан, увидев меня, тут же потянул руки:

— Виктор! Тут люстры как во дворце!

— Это ещё не дворец, — сказал я.

— А если бы был дворец, ты бы был король?

— Нет, — мрачно вставил Захар. — Максимум генеральный директор королевства.

Отец, к моему изумлению, хмыкнул.

Мы подошли к столу.

— Андрей Викторович, — сказал я. — Это Агата.

Отец встал. Посмотрел на неё внимательно, без улыбки.

— Наконец-то, — произнёс он. — А то я уже решил, что мой сын выбрал себе воображаемую невесту.

Прекрасное начало. Просто образцовое.

Агата даже не моргнула.

— Если бы я была воображаемой, — сказала она спокойно, — на такой ужин точно не пришла бы.

Вот тут я понял, что, возможно, вечер будет не только тяжёлым, но и местами восхитительным.

Отец тоже это понял.

И, к своему собственному раздражению, явно оценил.

Мы сели. Степан немедленно занялся хлебной корзиной как человек, у которого серьёзные переговоры с булочками. Захар сел рядом с матерью и оглядел зал так, будто фиксировал пути эвакуации. Разумный мальчик.

Первые несколько минут держались на вежливости и поданных блюдах. Потом отец сделал то, что умел лучше всего: врезал в центр разговора вопрос, от которого приличные люди морщатся, а он — нет.

— И сколько мой сын вам платит? — спросил он Агату.

Я отложил вилку.

— Отец.

Но Агата подняла руку, даже не глядя на меня. Жестом человека, который умеет разбираться с проблемами сам.

Потом она посмотрела на Андрея Викторовича и ответила таким ровным голосом, что даже у меня по спине пробежало уважение:

— Достаточно, чтобы терпеть таких, как вы.

Повисла тишина.

Степан, к счастью, был занят хлебом. Захар замер, не дыша. Я уже приготовился к взрыву.

Но отец вдруг… рассмеялся.

Громко. Искренне. С тем редким удовольствием, которое испытывает человек, встретивший достойного противника.

— Виктор, — сказал он, отсмеявшись, — она мне нравится.

— Это не взаимно, — отозвалась Агата.

Я закрыл глаза на секунду.

Господи, ну конечно.

И именно в этот момент официант осторожно открыл дверь в зал, а за ним в помещение вплыла Вера Павловна.

Я не сразу понял, что она делает здесь.

Потом вспомнил: ресторан принадлежал знакомому её покойного мужа. Разумеется. Мир слишком тесен для нормальной личной жизни.

Она увидела нас.

Замерла.

Потом её лицо изменилось — сначала недоумение, потом холодный ужас, потом ярость.

— Агата, — произнесла она так, будто само имя было оскорблением. — Что это?

Степан прижался ко мне боком. Совсем чуть-чуть. Машинально.

Я почувствовал это движение слишком остро.

Агата медленно поднялась.

— Добрый вечер, Вера Павловна.

— Не смей мне “добрый вечер”! — отрезала та. — Ты опозорила память моего сына, выйдя… за это?

Последнее слово она почти выплюнула, глядя на меня.

Я встал тоже.

— Следите за тоном, — сказал я спокойно.

Она перевела взгляд на меня и прищурилась.

— А вы кто такой, чтобы…

— Я муж Агаты, — сказал я. — И если вы ещё раз позволите себе говорить с ней или с детьми в таком тоне, этот вечер закончится для вас очень неприятно.

В зале стало так тихо, что было слышно, как Степан мнёт салфетку.

Вера Павловна побледнела.

— Эти дети не ваши.

Я посмотрел ей прямо в глаза.

— Ошибаетесь. Теперь — мои. Поэтому оставьте их в покое.

Я не планировал произносить это именно так.