«Я неправа, конечно…» Я неправа, конечно, ах, как я неправа! Мне мячики черешни ныряли в рукава. И в ямочке ключицы, где дрёма их свела, им снилось, будто птица там гнёздышко свила. А может быть, им снились два листика-крыла… Я неправа, мой милый? Я снова неправа. Я неправа, конечно, есть в жизни больший толк, чем ягоды черешни, чем тела смуглый ствол. Чем в прошлогодней почте забытые слова… Но что им до того, что я вечно неправа! «Каприз капели тем и был хорош…»
Каприз капели тем и был хорош, Что был по-детски весел и беспечен! Он еле усмирял себя под вечер, К утру ж его охватывала дрожь. Нелепою горячностью гоним, Он прыгал с крыш на головы прохожим, Их щёлкал по щекам, хлестал по коже… Но что они могли поделать с ним?! Когда ж (ещё был март) звенел мороз И гнал людей в тепло под одеяло, Малыш садился, не смутясь нимало, Играть в шары оледеневших слёз. «Ничего не понимаю…» Ничего не понимаю, Ничего не говорю… В небе бабочка летает, Лето клонит к сентябрю. Я валяюсь на спине, Я кусаю колосок. Солнце ползает по мне, Золотит седой висок. Муравей залез в рукав, Муравей пускай неправ — Мне не хочется сердиться, Я на равных среди трав. Я такая же букашка, Или клевер, или кашка, Или даже зверобой — Всё равно горжусь собой! Я не лошадь, не батрак, Мне не страшен ваш бардак. Я валяюсь среди поля В эту среду просто так! «Всё то, что было: было и прошло…» Всё то, что было: было и прошло. К чему трясти набитою мошною. Исканье истины – пустое ремесло И мало не доходное – смешное. Устали гнуть рапиры храбрецы, Под Дон Кихотами издохли Росинанты, С шутами поменялись мудрецы И колпаками, и расцветкой мантий. Перевернулся мир. Что толку в нём, Когда на пьедестале ложь и скука И под могучим бронзовым конём Лежит придавленная не змея, а муха? Куда как громки трубы тех властей, Куда как робки черни разговоры. И лезут в козыри шестёрки всех мастей — Из грязи в князи – подлецы и воры. О как тяжёл начавшийся спектакль И как бездарны зачастую роли. Но бросить всё? Оставить просто так? Ну нет! У нас ещё достанет воли Всё доиграть! До точки. До конца. До тех ещё неизмеримых далей, Где сути аллегории певца Ни зритель, ни он сам не разгадали. «Старый дом на четыре окошка…» Старый дом на четыре окошка, К старой лестнице старый подъезд, На заборе старинная кошка, Старый мех у которой облез. В этом стареньком доме старушка Тридцати с половиной годов. У неё есть китайская кружка И знакомых до сотни голов. А ещё у старушки – подружка, И не кто-нибудь вовсе, а я! И по поводу этой петрушки Сочиняется песня моя. Если спросят меня, почему ж так Мне охота старушку любить, Я отвечу им так: потому что Ей не стыдно старушкою быть… «Ах, рыжая Белочка, солнечный зайчик…» Ах, рыжая Белочка, солнечный зайчик, Кому вы несёте свой тоненький пальчик? Кого перламутром печальной Венеры Коснётесь наутро с улыбкой неверной? Кого напоите коктейлем из стопки, Где смешаны чувства, слова и поступки, Где пьяная вишня томится упрёком… Ах, рыжая Белочка, чёрное око. Кого вы искали? Кого вы достали? От глаз не исходят морщинки печали, И меркнет улыбка, как день на пределе… Но люди не видят. Но люди при деле. При деле одели. При деле раздели. При деле заели. При деле отпели. При деле забыли, засыпали пылью… Но корнем былинка срастается с былью И тянет росток свой под солнце, и значит, живёт моя Белка, мой солнечный зайчик! «Он пьяный пускает слюну…»
Он пьяный пускает слюну, Он рифмы бормочет невнятно, Он требует – что? Непонятно, — Зрачками упёршись в луну. И можно ль его уважать? И можно ль пред ним преклоняться? Да по́лно! Какие богатства Хранит пропита́я душа? И он ещё учит уму, К тому ж неказист и невзрачен. Но, Боже, как чист и прозрачен Тот стих, что даётся ему! |
