«Не хочу ни любви, ни забавы…» Не хочу ни любви, ни забавы. Не прошу ни еды, ни вина. Не желаю заезженной славы. Не могу оставаться одна. Об одном лишь мечтаю: плечами упереться в мужское плечо, чтобы мы говорили ночами просто так – ни о ком, ни о чём. Вот и всё, что от жизни осталось, хоть ещё проживи сотню лет, и кому интересно, что старость пострашнее, чем тот пистолет, одного за другим выбивает из когорты любимых друзей… Всей и радости – то, что живая, а внутри – как ходячий музей. Об одном лишь мечтаю: плечами упереться в мужское плечо, чтобы мы говорили ночами просто так – ни о ком, ни о чём. «Впереди – четыре долгих месяца…»
Впереди – четыре долгих месяца, позади – коротенькая жизнь… Коромысло смысла перевесилось, знай себе за краешек держись. И хожу ль по разночинным улицам, по чиновным лестницам всхожу — всё шепчу себе: «Ну что за умница! Ишь как равновесие держу». Вам За мелкие нелепости судьбы, за вечные просчёты и обиды — всё, обо что вы разбивали лбы и чем бывали пуганы и биты, вам вынесен последний приговор — топить слепых, давить кровососущих, чтоб вы надменно поднимали взор, опущенный страданьем предыдущих. Рабы всегда. Рабы во всём. Рабы самих себя, обмана и испуга. Безликие орудия борьбы, судьбою загнанные в безысходность круга. О как я ненавижу, Боже мой, ваш бедный ум, ничтожное коварство. И кто посмеет говорить со мной об узах дружбы, равенства и братства?! Я продираюсь через рёв толпы, с себя сдирая узнаванья кожу. Я не позволю вам топить слепых! И зрячих бить вам не позволю тоже! Оболгана. Раздавлена. Разбита. Сторгована друзьями и детьми, я доберусь до вашего корыта, чтобы в орущей глотке встать костьми! «Зима всё медлит, не уходит…» Зима всё медлит, не уходит, но вот уже из-за морей весна кораблики выводит своих зелёных сыновей. Они и впрямь отважно-юны и вряд ли трезвого ума. Но якорь поднят! Полны трюмы! И в рубке ветреность сама! Весенняя элегия Что происходит вокруг? Вдрабадан тротуары пьяны от мёда Феба. Застучали ветки в барабан неба. Я скачу по улицам на каблуках, суть моя просвечена капелью. Счастье, конечно, не в пятаках — счастье в двух копейках! Трубку тяжеленную снимаю с рычага, набираю номер, как мелодию по нотам. Берёзовый веник и кочерга за мной подглядывают… – Кто там? – Ах, это я. Я по адресам, доселе неведомым или забытым, собираю последние чудеса… – Вы ошиблись. Это Дом быта. Счастье, не отвернись от меня! Нашариваю новые две копейки: «О, посторонние! О, родня! Кинотеатры! Бани и скверики! Общество защиты гадких утят! Кто согласится со мной быть в паре?» Но отрешённо трубки гудят: «Вы не ту-да… не ту-да… попали…» Я поднимаюсь под облака, нахожу в небесах полупьяного Вакха… Кто-то сказал потом: «Ну налакались!» Кто-то потом сочувственно ахнул. «Так уж выходит. Однажды в дожди…» Так уж выходит. Однажды в дожди лето впадает, как мы в меланхолию. Крик отлетающий: «Мама, не жди!» — нас утешает, но маму не холит он. Мамы сбегают, как стаи богинь с лестниц. Их взоры, как руки, протянуты. Кто этот статный высокий блондин? Кто эта дамочка? Ах как подтянута!.. Мамы в смятенье не спят по ночам. Мамы ревнуют к стихам и товарищам. Мамы не верят, что дочка ничья. Больше ничья уже… Или пока ещё? И умирают однажды в ночи, в спешке подумав, в последний раз, может быть: «Боже, забыла поштопать носки, боже, да кто же теперь им поможет-то?» «Я не думаю о тебе…» Я не думаю о тебе, не думаю. Я придумываю про тебя, придумываю. Я подумываю, что немного спятила, если каждый сон — сон под пятницу. Всё сбывается в моих снах — всё сбывается и на мелочи не сбивается. Даже сон предвечерний — правдашний, даже друг мой далёкий рядышком. Здравствуй, друг мой далёкий. Здравствуйте. Поутру будет много радости оттого, что примчался издали ты меня из неволи вызволить. Я иду-свищу, руки за спину. В небесах будто кто разбросал кутью. И бредёт конвоирчик заспанный от меня к тебе сквозь Якутию… |
