«Я ушла от Дон Жуана…» Я ушла от Дон Жуана, я ушла от Дон Кихота, объяснила: я жена вам, но слугой быть неохота. У меня свои Лауры, Дульсинеи, перспективы. Широте моей натуры ваша скаредность противна — выбирать меж той и тою, но не та я и не та я. Вам – гоняться за мечтою, я – мечты изобретаю. Я ушла от Дон Кихота, я ушла от Дон Жуана… Долго мучила икота, долго ныла в сердце рана. «Незваный гость, явлюсь на торжество…»
Незваный гость, явлюсь на торжество, где млеет стол в крахмале и фарфоре, где ждут гостей за этот самый стол, а вот меня не ждут. Да что за горе! Я всё равно явлюсь на торжество! В дверях оставлю сумки и сомненья, усядусь за прямоугольный стол, налью вина, остановлю мгновенье… В своей затее яростно смела, отмечу час, а может, все четыре среди людей, которым не смогла стать ближе, чем соседка по квартире. Уйду, не разрешив, чья в том вина. И вряд ли кто заметит между делом в пустом фужере капельку вина и то, как быстро время пролетело. «Нет ни обиды, ни тоски…» Нет ни обиды, ни тоски, так просто женщина уходит. На стуле в сумерках находит сорочку, платье и чулки. Через минуту всхлипнет дверь, когда она, поправив стрижку, сбежит по лестнице вприпрыжку и тихо спросит: «Что ж теперь?» Но прочь сомнения! Пинком дверь настежь! Ничего, что больно. Зато как безысходно-вольно поставить точку каблуком! «Я никуда не уходила…» Я никуда не уходила, холодным воздухом дыша, к ботинкам кожи крокодила тянулась утлая душа. Напоминание в конверте — мной не оплаченный налог на жизнь от вдоха и до смерти — лежало скрючившись у ног. А осень объявила траур, и чёрно-красный антураж маячил в кронах и на травах по праву выхода в тираж умильных слёз, промильных плачей вкось перекушенной узды. Во вдовьем платье от Версаче я отползала от беды, но никуда не уходила, бессильно ноги волоча у края собственной могилы под зорким взглядом палача. «В обмылках рук…» В обмылках рук смычков зубные щётки по струнам скрипок щёлкают и трут, как чистят зубы Дворжаку и Брамсу. Когда бы не Мацуев-стоматолог, что ставит пломбы старому роялю, не ведала б я этой красоты, гармонией зовущейся. А так, в концертном зале, в вышитой рубахе я счастлива! К вопросу о национальной политике Дед кавказец, дед казах в православном правиле — это, братцы, верный знак, чтобы жить в Израиле. Греко-волжская родня, казаки с евреями — все боролись за меня по веленью времени. Я – дитя СССР, и таких найди ещё! Мне любой нацмен – хавер, в Хайфе ли, в Бердичеве. Поднимаю красный стяг, говорю себе: ништяк! Мы, космополиты, кем только не биты. Греко-волжскою роднёй, казаками, ой-ой-ой… Мало ли уродцев нас, международцев? А была б ханты-манси — и пощады не проси. Хорошо не рыжая: вовсе бы не выжила. Боже мой, за что ж нас так? И дурак, и не дурак, кем уже ни был ты, вечно будешь битым. Странные стихи Отрекаюсь от предисловия и послесловия, ухожу от славословья в густое молчание, отмываю персолью пятна со скатерти совести, посыпаю солью снег на дороге отчаяния. Уезжаю трамваем – утрешним, звонким, заспанным — по кольцу городского маршрута от плюса к минусу, улыбаюсь в мир, не смотрю по бокам и за спину. – Ничего, – говорю, – я ещё не такое вынесу. Между Чёрным прудом и Лыковой дамбой с горделивой осанкой Пиковой дамы задыхаюсь от пота своих сограждан, умираю от жалости, как от жажды. Возвращаюсь к себе, на окраину старого города, в дом Отца моего – с любовью и странной гордостью. «Ни в Земле обетованной…»
Ни в Земле обетованной и ни в собственной квартире, ни в трамвае и ни в ванной, ни в сарае, ни в сортире дай мне, Бог, покуда ноги ещё носят к Храму душу, не споткнуться на пороге, чтобы свет Твой не нарушить. |
