Смелый блюз Наперекор календарю Я всё равно тебя люблю, Тепло своих колен дарю И под шуршанье смены блуз Пою тихонько смелый блюз: Любовь моя, моя печаль, Прощай… Прощай… Прощай… Прощай… Ты входишь в дом, Снимаешь плащ, Ты говоришь в ответ: Не плачь… В окне затихнет злая мгла, На диск опустится игла, Вздохнёт свеча, Остынет чай… Прощай… Прощай… Прощай… Прощай… Про искусство
Вяжет зубы рябина чёрная, Возбуждает рябина красная. То ль девица я не учёная? То ль царица я не прекрасная? Я в своём садовом контейнере Меж лопат и грабель почитываю Поутру Дидро или Гейне, А под вечер – Камю и Битова. Сигаретки курю заморские, А как выйду к любимой яблоне, Вспоминаю пиры Загоскина И мечтаю о том, как я б на них Погуляла с купчишкой пьяненьким! Показала красу и умство!.. Вот такие у нас под яблонькой Разговоры идут про искусство. «Поэт не может не страдать…» Поэт не может не страдать. Его перо рисует муки, когда, лицом впадая в руки, он проливается в тетрадь. Поэт не может не звучать. О, эта странная банальность, души натянутой бинарность — молчаньем звуки отличать. Поэт не может не творить. Он вытворяет, что захочет, страсть жизни между нот и строчек растворена в его крови. Поэт не может… ничего. Он многословно… однозначен. Он кончен… так же как и начат. Он лжец… но я люблю его. «Я знаю высшую свободу…» Я знаю высшую свободу — Свободу мыслить, и молчать, И правде суетной в угоду Поспешных гимнов не кричать. Но верить истово и слепо Её высоким миражам, Где то же солнце, То же небо И во сто крат светлей душа! Руководитель ЛИТО «Серебряное звено» Людмила Ефремова (первая слева вверху) со студийцами во время встречи с поэтом Риммой Казаковой (третья справа вверху). Второй слева сидит поэт Михаил Песин «Мы будем ещё жить – отчаянно и трудно…» Мы будем ещё жить – отчаянно и трудно, Навязчиво и трубно нас будет звать судьба. И просыпаться вновь холодным серым утром, И по дорогам вскользь лететь невесть куда. Мы будем ещё быть. Метаться и ломаться, Ключицы паковать во влажные бинты. И снова призывать друзей объединяться, И биться в стену лбом, не видя пустоты. Мы будем ещё петь в своём гражданском раже: Товарищ, не молчи! – как совесть нам прикажет. И не заметим миг, где, еле различим, Возникнет в пустоте какой-то странный голос… Колосс не упадёт и не созреет колос, К тому не обнаружив видимых причин. Но безо всяких нас… Ах, как это у Блока — Всё так же высоко и так же одиноко Тот голос будет… нет, не звать, не призывать, Но литься просто так! Дробиться и струиться Свободно и легко, как нам и не приснится, И в самом честном сне покоя не давать! «Мария… Анна… Свет в окне…» Мария… Анна… Свет в окне. Тяжёлый предрассветный сумрак. Мария, помни обо мне, Покуда я ещё не умер. Ах, Анна, Анна, не забудь Шаги на вытертых ступенях, Когда я отправляюсь в путь На ловлю звонких светотеней. Вглядись в меня. Морское дно Не знает бури и глумленья. Мария, Анна – всё одно В исходе безысходной лени. Ещё не вписана строка, И никому не объяснимо, Что жизнь горька, И смерть легка, И обе пролетают мимо. 1992–1993 гг. «Из рваной котомки потёртого неба…» Из рваной котомки потёртого неба дожди упадали на тело планеты. Дожди упадали на тысячи рук, тянувшихся в ливнем очерченный круг. Дожди упадали на слёзы и с ними стекали по коже, как делали снимок с печалей… И эти печали счищали, как будто пылинки стирали с рояля, чтоб лица играли – светло, белозубо… Дожди упадали, как бьётся посуда, нежданно! На счастье! Но с возрастом, с ростом дожди упадали устало и просто, и шли по утрам, будто шли на работу, большие дожди из далёкого года… «Такая вот пустячная…»
Такая вот пустячная, пустячная и зряшная, такая вот незрячая бродячая душа в коротком куцем платьице… А жизнь всё катит-катится, лишь к старости расплатится серёжками в ушах. |
