Я полетел вдоль огромного изгиба внешних белых лепестков нашего цветка, затем над ними и через всю его жёлтую сердцевину – прямо к деревне. Стараясь не привлекать к себе внимания, но и не прячась, я приземлился в ста футах от края деревенского шестигранника и пополз вперёд, чтобы заглянуть внутрь.
К счастью, труп Иеремии уже убрали. Жители деревни бродили кругом, вялые и неприкаянные, уплетая огромные ломти джубе, которые они раздобыли у… Силлы. Она со стариком развернула самую настоящую торговлю на краю шестигранника; орудуя моим ножом, она нарезала и притащила сюда кучу четвертинок джубе и теперь снабжала соплеменников мякотью в неограниченных количествах в обмен на ракушки, кристаллы и деревянные щепки, считавшиеся, по-видимому, у людей цветка сокровищами. Пока я наблюдал за ними, какой-то ухмыляющийся дикарь неуклюже развязал своё ожерелье, снял с него крупное зерно ярко-красного цвета и отдал его Силле взамен на свежий ломоть. А пальцы старика тем временем споро вплетали выручку в узлы замысловатой денежной сети – точь-в-точь такой же, какую я видел в их спальне.
Сильное опьянение от сока джубе утихомирило жителей деревни, и теперь они казались далеко не такими грозными, как вчера. Но воспоминания о судьбе Иеремии делало их спокойствие еще более жутким. На другом конце шестигранника я видел Квайлайли и Оту, сидевших лицом к лицу в богато украшенной ячейке. Эдди вовсю общался с местными. Он был пьян в стельку и едва держался на ногах. Арф спал на земле неподалёку от места, где лежал я. Цветочные люди были ужасны, но неужели среди них не нашлось бы места и для меня?
– Пс-с, Арфи!
Он сел, принюхался и посмотрел в мою сторону. Какая же это была радость – увидеть его широкую зубастую ухмылку. Я спрыгнул вниз и обнял его. Если я буду держаться поближе к Арфу, люди цветка наверняка не причинят мне вреда.
Надежда эта оправдалась в полной мере, даже слишком. Следующие четыре месяца я, по сути, провел в услужении у Арфа. От меня требовалось неотлучно находиться при нём, и стоило местным заметить, что я какое-то время не глажу и не ублажаю его, как меня тут же принимались понукать и тыкать в меня пальцами. Его тело я изучил так же хорошо, как своё собственное, а его запах настолько въелся в мои ладони, что мне было неприятно подносить их к лицу. Особенное восхищение у цветочных людей вызывали звуки, которые Арф издавал, когда пил воду. Во время частых пиров они подавали Арфу воду, налитую в натянутый лепесток, и моя задача состояла в том, чтобы не дать лепестку провиснуть. Натянутая мембрана усиливала звук его лакания. Все слушали, затаив дыхание. Когда Арф заканчивал пить, пила Квайлайли, затем Ота, а после – и все остальные.
Оту, само собой, наша перемена ролей ужасно забавляла.
– Погладь-ка пёсика, масса Мейс, – со смешком покрикивал он мне. – Да поживее. Там у него на лапе какая-то грязь налипла. Смахни-ка её, парень!
Он был принцем-консортом, а я – собачьим грумом. Чистейший абсурд происходящего не позволял мне принимать всё это близко к сердцу. А главное – то, что я жил под одной крышей с любимой женщиной, помогало с лёгкостью переносить любые тяготы.
Эдди со своей стороны тоже устроился неплохо. Время от времени местные женщины принуждали его к близости, хотя он этого терпеть не мог. Но именно это нежелание лишь подзадоривало дикарок позволять себе ещё более возмутительные вольности. В остальном жизнь Эдди текла мирно. Как и я, он отказался от всей одежды, кроме сюртука и набедренной повязки, причём сюртук он в основном использовал для того, чтобы хранить в нём те немногие пожитки, что у него ещё оставались, – главными среди которых были зубы Вирджинии.
Он регулярно одурманивал себя соком джубе и, трезвый ли, хмельной, большую часть времени проводил за сочинительством. Чернил и бумаги у него не было: он писал, выцарапывая строки шипом на цветочных стенах. Недолговечность такого холста его ничуть не заботила, ведь стоило ему сочинить несколько удачных, на его взгляд, строк, как он тут же заучивал их наизусть. Его текущим трудом была эпическая поэма, описывающая наше путешествие, – написанная строгим метром и в рифму, чтобы легче запоминалось. Раз в несколько дней он читал мне её с самого начала, и надо признать, многие из его удачных оборотов вошли в мой рассказ.
Я поймал себя на том, что Эдди начинает мне нравиться как друг. Эдди, Ота и я понемногу учили слова из языка цветочного народа, но о сколько-нибудь длинном разговоре, скажем, с Силлой, нечего было и думать. Вместо изящного потока речи общение с людьми цветка походило на обмен мелкими, замусоленными фишками: «Вода», «Арф», «Раковинный кальмар», «Я», «Цветочная пастила», «Джубе», «Ты», «Летать», «Голодный», «Королева», «Любовь»… одни и те же простые образы по кругу. На этом фоне речь Эдди, как всегда, была полна изящными выражениями и смелыми идеями.
Он часто изливал мне душу, сокрушаясь, что не может вернуться на поверхность Земли, дабы укреплять там свою литературную репутацию. Тема двойников поглощала его целиком, и у него была теория (весьма пророческая, как покажут дальнейшие события), будто на свете существует некий Зеркальный Эдди, или Анти-Эдди, прямо сейчас пользующийся всеми плодами его трудов.
– Мой стиль – это его стиль, – говорил Эдди. – Более того, это мой миф и моя легенда. Разве мое имя и образ не знакомы каждому образованному американцу после моей работы в «Южном литературном вестнике»? Разве я не превратил себя в одну из стихийных сил нашей национальной литературы? И вот теперь я живу среди неграмотных дикарей, не имея иного собеседника, кроме юного деревенщины!
Я оспорил его последнее замечание, и он неохотно признал, что ввиду моих врождённых литературных дарований и привычки много читать с самого раннего детства я ничуть не похож на того, кого обычно подразумевают под словом «деревенщина». Чтобы поднять ему настроение, я льстиво добавил, что благодаря общению с ним я и сам с каждым днём становлюсь всё более образованным человеком.
Эдди больше всего на свете интересовало то, что скрывается внутри Центральной Аномалии. Чем больше мы на нее смотрели, тем больше она сбивала нас с толку. Огромные розовые искры или разряды, озарявшие всю Полую Землю, проходили сквозь Аномалию, а воздух там был наполнен мерцающими голубыми огоньками. Ота рассказал нам, что, по словам Квайлайли, она явилась прямиком из Аномалии. Это была одна из причин, почему люди цветка так её почитали. Для них огромный центр Полой Земли был средоточием священного ужаса, обителью богов и мертвецов. Квайлайли утверждала, что принадлежит к чернокожему племени «богов», живущих подле центра; по её словам, наружу, к нам, её вынесло какое-то гигантское существо, которое она называла «коладулл». Якобы изначально её кожа была чёрной, но здесь, на периферии, она побелела. Оте не терпелось познакомиться с чернокожим племенем из небес Полой Земли, и он горячо поддерживал планы Эдди отправиться к Аномалии.
Страхи людей цветка перед небом были отнюдь не беспочвенны. Главным камнем преткновения в любом плане продвижения вглубь была огромная опасность оказаться сожранными раковинным кальмаром во время долгого падения к центру. За те четыре месяца, что мы провели на цветке, несколько туземцев пали жертвой рыщущих повсюду аммонитов, или «баллула», как они их называли. В самый непредсказуемый момент одно из этих существ могло появиться и приняться водить щупальцами по цветку, на ощупь выискивая добычу. Поскольку приближение чудовищ было легко заметить и услышать, жертвами обычно становились либо больные, либо вдрызг пьяные. Разумеется, все старались не спать на открытых местах. Но что мы сможем сделать, если раковинный кальмар объявится во время нашего предполагаемого путешествия к Аномалии? Никакого очевидного решения не находилось, и мы продолжали выжидать.
Помимо песнопений и барабанного боя, единственным творческим занятием цветочных людей было плетение сетей. Некоторые из этих творений были поистине поразительны. Сплетённые из длинных волокон стебля нашего цветка, они хаотично разрастались до громадных размеров, и то тут, то там от них ответвлялись причудливые конструкции, напоминающие корабельный такелаж. Иногда такие сети оставляли без украшений и использовали как неводы для ловли стай воздушных креветок, которых затем ели сырыми. В других случаях огромные плетения украшали всевозможными органическими безделушками и отпускали свободно парить в воздухе, превращая их в воздушные бальные залы, где племя устраивало танцы. Помимо общих сетей, у каждого человека или семейной группы имелась собственная сеть-сокровищница, к которой они привязывали особенно ценные для себя кусочки раковин, костей, растений или минералов.
