— Вроде того, что я видел у тебя на спицах? — поинтересовался он.

— Вроде того.

Надо же, заметил.

— Что до мальчиков — они могли бы плести сети и корзины. Делать простую мебель, ящики. Валять валенки. Все это нужно людям постоянно, поэтому будет иметь спрос.

— Мастерские и лавка при приюте, — уточнил Андрей.

— Именно так.

— Ты понимаешь, что лавка уже не может называться благотворительностью? Это торговля.

— Торговля товарами приюта. Благотворительный комитет в этом участвовать не будет.

— Тем хуже, что товарами приюта. Один раз покупателя можно убедить приобрести что-то не глядя ради сироток. Второй раз он будет смотреть на качество и цену.

Открыл Америку!

— Поэтому я и говорю не о детских поделках к Рождеству или Пасхе, а о мастерских. Девочка не должна продавать кривой фартук потому, что она сиротка. Она должна научиться шить так, чтобы ее фартук купили второй раз. То же и с табуретками. Я подумала об этом: нам понадобятся наставницы, мастера, материалы.

Андрей смотрел на меня без прежней насмешки. Или, что было куда хуже, с насмешкой настолько глубоко зарытой, что доставать ее пришлось бы землекопам.

— Кто будет покупать материалы?

— Комитет.

— Кто будет выдавать их детям?

— Наставники мастерских.

— Кто будет принимать готовое?

— Они же.

— Кто будет браковать дурную работу?

Я поморщилась.

— Наставники.

— Кто будет продавать?

— Приказчик.

— Которому нужно жалованье.

— Разумеется.

— Кто будет вести счет материалам, изделиям и выручке?

Я вздохнула.

— Ты сейчас нарочно делаешь вид, будто лавка — это не стол с фартуками и корзинами, а маленькая мануфактура с отчетностью?

— Я не делаю вид. Я пытаюсь не позволить тебе открыть маленькую мануфактуру без отчетности или торговое предприятие при казенном благотворительном заведении. Предприятие, которое никто не утвердит, потому что казенное заведение не должно превращаться в торговый ряд.

Зануда. Но этот зануда в очередной раз не давал мне наворотить дел.

— Хорошо, — сказала я. — Как это должно быть оформлено?

— После того, как ты сформируешь комитет, а комитет создаст капитал… — Он осекся. — Нет, когда будет капитал, уже поздно. Когда ты убедишься сама и покажешь мне, что у вас есть по крайней мере половина необходимого и известны способы получить остальное, я внесу в Приказ представление об обустройстве ремесленных мастерских с правом продажи готовых изделий.

— Согласна. Но смысл мастерских не только в доходе приюта, — продолжила я. — Сейчас детей после выпуска нужно пристраивать. В хорошие дома, в услужение, к мастерам, куда угодно, лишь бы не на улицу. Но хороших домов меньше, чем детей. И не всякий ребенок годится в прислугу.

— Ремесло воспитанникам необходимо, — согласился Андрей. — С этим я не спорю.

— Тогда не спорь и с тем, что часть заработанного в мастерской должна оставаться ребенку.

Он чуть приподнял бровь.

— Ребенку?

— Лично. Если девочка шила, а мальчик плел корзины, часть дохода должна копиться им к выходу из приюта. Вне зависимости от их поведения и настроения наставников. Дети должны получать свою долю.

— Ты хочешь платить воспитанникам?

— Я хочу, чтобы они выходили не с узелком, молитвой и рекомендацией «служить верно», а хоть с чем-то на обзаведение. Иначе мы выпускаем их из приюта прямо на городское дно, а потом удивляемся, что уже их дети почти сразу тоже оказываются в том же приюте.

Андрей не ответил немедленно. Постучал пальцем по краю стола — один раз, второй.

— Где ты намерена хранить эти деньги?

— В особой книге при приюте.

— Плохое место.

— При комитете.

— Немногим лучше.

— Тогда где? В сундуке под моей кроватью? Предупреждаю сразу: там уже лежат мои нервы, больше ничего не поместится.

— В сберегательной кассе.

Я открыла рот. Закрыла. Потом все-таки переспросила:

— В чем?

— В сберегательной кассе, — повторил Андрей. — В столицах они уже есть.

Я уставилась на него. Вот так просто? То есть можно было не изобретать сиротскую копилку на честном слове смотрительницы или тетрадь с тремя замками и не надеяться, что казначей окажется святым при жизни, а завести настоящие именные вклады?

— А что, так можно было? — вырвалось у меня.

Уголок его губ дрогнул.

— Иногда империя все же успевает что-нибудь придумать до тебя.

— И ты молчал?

— Я не обязан докладывать жене о каждом несуществующем учреждении губернии. — Он помедлил. — Я размышлял о том, чтобы учредить сберегательную кассу. Не для сирот, конечно. Я думал о вдовах, слугах, мастеровых и мелких чиновниках — обо всех, у кого деньги слишком малы, чтобы стать капиталом, и слишком нужны, чтобы держать их в чулке.

Он смотрел сквозь меня, куда-то в свою губернию.

— Кассу не заводят на пустом месте. Нужен повод, доверие и первый десяток вкладчиков, которые придут сами.

Отлично. Меня только что вписали в чужой чертеж.

— Ты выглядишь разочарованной, — заметил Андрей.

— Я пытаюсь понять, стало мне легче или меня только что втянули в губернскую финансовую реформу.

— Тебя — нет. Воспитанники приюта послужат поводом.

— Просто отлично, — фыркнула я.

— Разумеется. За то чтобы быть поводом не полагается жалования, но и спроса нет. Сберегательной кассой я займусь. А уж ты постарайся, чтобы сиротам было что в нее положить.

— Постараюсь.

И тут же я поняла, что слово «постараюсь» подозрительно похоже на расписку в согласии на каторжные работы.

Сберегательной кассой он, видите ли, займется сам. Великодушно снял с меня целое губернское учреждение. Зато оставил комитет, капитал, наставниц, материалы, лавку, учет выручки, доли воспитанников и необходимость объяснить купцам, которых мы только что раскрутили на дрова, мыло и холсты, что сиротам все еще очень нужны деньги. Да, я сама их на себя навьючила, но все-таки…

Андрей, кажется, прочитал это у меня на лице.

— Для начала, — сказал он, — тебе нужны не купцы, а люди, которым можно поручить дело. Деньги, собранные без порядка, кончаются быстрее, чем деньги, которых вовсе нет.

— Утешил.

— Я не ставил такой цели.

Он отодвинул бумаги о приюте и подошел к книжному шкафу.

— Десятый том, первая часть, — сказал Андрей. — Для Лерхен.

Само собой. Какой же день спасения сирот, учреждения комитета, обсуждения мастерских, сберегательной кассы, и защиты несовершеннолетней владелицы типографии без легкого чтения на ночь.

— Этим талмудом можно убить, — не удержалась я.

Не знаю, почему я надеялась, что этот том окажется тоньше тринадцатого.

— Свод законов на это не рассчитан. Хотя при должном усердии, вероятно, применим, — усмехнулся он.

Я тоже встала.

— Прием окончен?

Андрей посмотрел на часы.

— Теперь да.

После испытания тринадцатым томом дело пошло легче. Еще не стемнело, когда я оглядела свои заметки и подтянула к себе чистый лист бумаги.

'Милостивая государыня Варвара Федоровна.

Я бы охотно поддержала вас лично, однако мое открытое вмешательство может быть истолковано как давление со стороны губернаторского дома на Дворянскую опеку. Для вас это было бы скорее вредно, нежели полезно.

Заседание, как вы сообщили, уже завтра, поэтому посылаю вам краткую памятку. Возьмите это письмо с собой и сверяйтесь с ним, если растеряетесь.

Первое. До двадцати одного года вы не вольны полностью распоряжаться имуществом (Св. зак. гражд., т. X, ч. I, ст. 221), однако с семнадцати лет можете вступить в управление (ст. 220). Попечитель необходим для согласия на долги, обязательства, сделки и распоряжение капиталами, а не для того, чтобы полностью отстранить вас от управления вашим имуществом.

Второе. Прежде всякого решения о передаче типографии в чье-либо управление требуйте описи имущества: станков, шрифтов, бумаги, красок, заказов и долгов (ст. 266). Без описи судить о состоянии дела нельзя.