— Ты описываешь не помощь.

— А что же? — полюбопытствовала я.

— Круг взаимных обязательств.

Вот ведь зараза. Я приготовилась отбиваться от снисходительной шутки, а он снова взял и вытащил из моих слов то, что я сама еще не успела как следует сформулировать.

— А это плохо?

— Это действенно, — сказал Андрей. — Поэтому опасно, если намерения дурны.

— Мои намерения исключительно добродетельны. — фыркнула я.

Григорий Иванович опустил глаза на свои руки. Очень ненадолго.

— Позвольте, Андрей Кириллович, — произнес он осторожно. — Вы находите подобные связи полезными?

— Я нахожу полезным всякое частное начинание, которое уменьшает число прошений на моем столе, — сухо ответил Андрей. — До тех пор, пока оно не нарушает закона.

— А если оно нарушит порядок?

— Тогда мы обсудим порядок, а не женскую дружбу. — Андрей повернулся ко мне. — Десятый том, первая часть. Гражданские законы. Я велю передать его тебе после нашего разговора.

— После приема? — уточнила я.

— После приема, который ты просила у меня. Если ты, конечно, не передумала.

— Не передумала. Я только надеялась сначала поесть.

Уголок его губ дрогнул.

— Тогда тем более хватит о делах.

Он повернулся к Григорию Ивановичу.

— Прошу к столу. До супа мы уже успели обсудить опеку, женские обязательства и ненадежность мужского внимания. Для приличного дома этого более чем достаточно.

Григорий Иванович учтиво поклонился и последовал за нами в столовую.

Обед прошел в теплой и дружественной обстановке: никто не подавился, не потребовал вызвать врача и даже не произнес вслух слова «помешательство». Григорий Иванович ел аккуратно, говорил мало и наблюдал за губернаторшей в естественной среде обитания так внимательно, будто собирался потом описать ее, то есть мое, поведение в медицинском журнале.

Наконец он откланялся, и мы с Андреем направились в его кабинет.

Дверь закрылась, отсекая нас от дома. Я крепче стиснула папку с выписками. Странное дело: в прошлой жизни я составляла сметы, защищала гранты, выбивала бюджеты. Я умела это делать, не любила — но умела. И очень давно перестала волноваться из-за результата. Примут, зарежут — я сделала что могла, и совесть моя была чиста, а нервы спокойны.

Сейчас я стояла в кабинете человека, который считался моим мужем, и руки подрагивали. Как будто от того, сочтет ли он меня дурой, зависело что-то настоящее.

Андрей указал мне на кресло напротив стола, уселся за свой стол. Официальный прием у губернатора, я сама обозначила такие рамки для нашей встречи. Как ни странно, так было легче.

Я положила папку на колени, сцепила поверх нее пальцы — не так будет видно, что я нервничаю. Или, наоборот, будет еще виднее.

— Выслушай меня, пожалуйста, и честно ответь: насколько законно то, о чем я думаю. Я не прошу снисхождения, поддержки, денег, — Андрей приподнял бровь, я сделала вид, будто не заметила этого, — или каких-то обещаний. Только ответа: возможно ли придать моей идее законную форму или нет.

Его взгляд неуловимо изменился, как будто в самом начале разговора он все же ждал капризов, а теперь переключился на деловой доклад.

— Излагай.

В голосе не было ни намека на поддержку, и меня это одновременно взбесило и собрало.

— У приюта множество нужд, которые закрываются пожертвованиями благотворителей. Но у милосердия и щедрости есть предел. Ты просил меня заняться благотворительным комитетом…

— Еще я говорил, что он существует только на бумаге, — заметил Андрей.

— Тем лучше. Я хочу, чтобы он начал существовать в реальности и управлял капиталом, собранным на нужды приюта в обход Приказа…

— В обход Приказа — нет, — перебил меня он.

— Ты даже не дослушал!

— Сама формулировка делает твой проект мертворожденным. Приют находится в ведении Приказа. Все, что будет устроено мимо него, завтра же объявят самовольным распоряжением моей жены. Напишут жалобу, обвинят в самоуправстве — и будут абсолютно правы по закону.

Я ругнулась про себя. Покрутила тесемки папки, размышляя.

— Хорошо, меняем формулировку. Благотворительный капитал при Приказе. Но чтобы тратил эти деньги не Приказ, а попечительский совет.

Андрей откинулся на спинку кресла. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Зачем?

— В смысле «зачем»? — не поняла я.

— Капиталы, пожертвования и призрение бедных — это уже дело Приказа. Это их прямая функция. Ты предлагаешь создать структуру, которая будет дублировать государственный механизм. — Он говорил ровным, почти монотонным голосом следователя, ищущего дыры в показаниях. — Какую задачу будет решать твой комитет, с которой сейчас не справляется Приказ?

Я раскрыла папку, лежащую у меня на коленях.

— Казна платит тебе столовые деньги. Однако Масленичный бал ты давал на свои.

На зеленое сукно стола перед губернатором легли несколько листов.

— Вот твои выписки, — сказала я, указывая на первый лист. — Штатные выдачи Приказа на приют. Вот здесь, — я положила второй лист, — выписки из книги Софьи Андреевны Белозеровой о том, что благотворительницы закупали для приюта в прошлом году и сколько это стоило. А это, — третий лист лег рядом с остальными, — недавние пожертвования от купцов, которые записала Евдокия Степановна Покровская. Дрова, мыло, холсты.

Андрей мазнул взглядом по листу:

— Песок и щебень?

— Для устройства песчаного фильтра на английский манер. — Я достала последний листок. — А это мои собственные расчеты. Выборка из наших домашних книг: сколько дров, свечей и воды реально уходит в месяц на дом, где живет около двадцати человек, включая прислугу. И посмотри на смету Приказа для пятидесяти детей.

Андрей перевел глаза на бумаги. Я не торопила его. Наконец он взглянул на меня.

— Понял. Я внесу в Приказ представление о пересмотре содержания воспитанников. Однако это дело небыстрое.

Я опустила ресницы, потому что смотреть на него стало почему-то трудно.

Господи, какая нелепость. Он всего лишь сделал то, что должен был сделать порядочный администратор: увидел несоответствие, начал действовать, назвал следующую инстанцию, обозначил срок. Не произнес ни одного слова, от которого приличной женщине полагалось бы краснеть. И все же у меня потеплели щеки. Как мало, оказывается, мне надо для того, чтобы на пару мгновений сбилось дыхание: всего лишь взять мои записи, внимательно прочесть, понять и превратить их в распоряжение.

Всего лишь убить дракона пером и бумагой.

— Спасибо. — Почему-то это прозвучало куда суше, чем следовало.

— Не обольщайся. Ты показала мне недостаток снабжения, и этим я займусь. Однако твоя идея мне совершенно не нравится. Если попечительский совет возьмет на себя покупку дров, воды и мыла, Приказ будет счастлив счесть эти расходы уже покрытыми и при первой же смете урезать выдачу средств.

Арсеньева говорила то же самое. Как приятно видеть, что мысли сходятся не только у дураков.

— Ты сама дашь им повод умыть руки и переложить содержание приюта на кошельки благотворителей. Я не стану это поддерживать.

Напоминать, что я не просила поддержки, только экспертного мнения, пожалуй, не стоит.

— Поэтому я хочу разделить сферы влияния. Приказ снабжает приют по смете. Капитал комитета должен пойти на то, что в смету не входит. — Я начала загибать пальцы. — Чрезвычайные санитарные меры во время поветрия. Вызов городского врача, которого в штате приюта нет. Лекарства. Временная латка на течь в крыше до утверждения сметы на ремонт. Покрытие разницы между заложенной и возросшей ценами на воду…

— А, ты уже знаешь, — констатировал он.

— Знаю. Мне нужен капитал, в котором будет четко записано: на что именно даны деньги и кто отвечает за то, чтобы «пожертвование на сирот» не растворилось в общей кассе Приказа.

— Значит, нужно разделить полномочия, — сказал он, и его тон снова стал деловым. — Первое: твой комитет не может стать вторым Приказом.