Но он поддался — и это было самым противным. Я могла считать его лекарства опасными и радоваться, что он не горел врачебным рвением. Но уважать его я не могла.

Хотя бы потому, что что-то подсказывало мне: Григорий Иванович не позволил бы увести себя в сторону бумажкой, лестью и запахом больничного ведра. Он бы так просто не ушел.

— Я говорю о настоящем враче, Анна Викторовна.

— А Колычев, стало быть, не настоящий, — не удержалась я.

— Иван Матвеевич состоит при врачебной управе и имеет положенное образование, — сухо произнес Григорий Иванович. — Однако сейчас он не практикует. Следовало послать за Генрихом Иоганновичем.

— По чьему распоряжению? — так же сухо уточнила я.

— По необходимости.

— На какие деньги?

Григорий Иванович чуть приподнял бровь.

— Простите, Анна Викторовна, но, полагаю, дом Дубровских не настолько стеснен в средствах, чтобы больному ребенку отказали в докторе.

Я мысленно выругалась. Да, дом Дубровских и лично я, благодаря мужу, не была стеснена в средствах. Я могла бы оплатить консультацию врача для всех воспитанников этого приюта разом и не поморщиться.

Я могла бы. Но что будет, когда меня рядом не окажется?

— Одному ребенку? Десятерым? Сегодня? Завтра? — поинтересовалась я. — Губернаторша должна доставать кошелек каждый раз, когда в приюте у кого-то заболит живот, поднимется жар или начнется кашель? Если доктор может приехать к детям, только когда рядом стоит губернаторша, то, воля ваша, это уже называется не помощью врача, а чем-то другим.

— Однако это лучше бездействия.

А кто пять минут назад говорил мне, что бездействие есть ответственность?

— Я не бездействовала.

— Да, вы предпочли сделать врачебное назначение!

Он, кажется, с удивлением обнаружил, что все еще сжимает в руках перчатки, и бросил их на стол.

— Я предпочла дать ребенку пить, — отрезала я.

— Вы уходите от ответа!

— Потому что вы задаете вопрос так, будто выбор был очевиден. С одной стороны — немедленная врачебная помощь, с другой — мое самоуправство с питьем. А на самом деле с одной стороны была пустота, а с другой — дети, которым нужно было вливать воду по глотку и молиться, чтобы их не вырвало.

Он посмотрел так, будто у меня на голове выросли рога, а за спиной зазмеился хвост.

— Вы решали, что для них опаснее, — медленно произнес он. — Бездействие или ваше вмешательство. Вы брали на себя судить, от чего ребенок скорее умрет. Это, Анна Викторовна, уже не хозяйственный порядок, распоряжение о котором дал ваш супруг. Это врачебное суждение. И права на него у вас нет.

Разумеется, у меня не было никакого права думать как врач. Ни диплома, ни чина, ни дозволения врачебной управы, ни возможности доказать кому-то мои врачебные знания. Тогда как вся эта империя держалась на праве. Кто имеет право распорядиться. Кто имеет право освидетельствовать. Кто имеет право лечить. Кто имеет право подписать бумагу, чтобы потом, если ребенок умрет, было ясно: умер он по установленному порядку.

— Вы думаете, будто вы знали, что делаете, потому что детям стало лучше. Только Post hoc non est propter hoc.

Да сколько ж можно! Сперва Андрей, потом отец Павел, теперь доктор!

— У всякого поветрия есть естественное течение, Анна Викторовна. Миазмы сгущаются, действуют, затем рассеиваются. После острого периода часто наступает облегчение, если у организма хватает жизненных сил. Вам повезло, что среди детей не оказалось ни одного по-настоящему тяжело больного. А вы теперь приписываете их выздоровление собственным заслугам!

Я прикрыла глаза.

Ни одного по-настоящему тяжелого.

Ни одного.

Не было девочки с провалившимися глазами и сухим языком. Не было Николки, у которого почти не осталось рефлексов. Не было бесконечных ложек у сухих губ и шепота «Господи, помилуй».

Я заставила себя разжать челюсти.

— Вы правы. Я не могу доказать, что детям стало лучше благодаря моему вмешательству. Но я и не пыталась доказывать, что нашла чудодейственное средство. Я пыталась удержать детей живыми, пока болезнь пройдет сама, если уж ей суждено пройти.

— И снова вы говорите как врач, который рассуждает о течении болезни и поддержании сил больного.

Я проглотила ругательство. Натянула улыбку.

— Вы ставите меня на одну доску с собой, Григорий Иванович? Благодарю за комплимент.

Он закашлялся.

— Я не хвалил вас.

— Возможно, я неправильно вас поняла. Просто в моей жизни меня редко обвиняли в том, что я слишком разумна.

Бородка клинышком обиженно дернулась. Григорий Иванович перевел взгляд на Анфису Петровну, словно безмолвно взывая о поддержке, но та старательно изучала половицы у своих ног.

Умная женщина.

Половицы, в отличие от губернаторши и губернского доктора, не требовали немедленно выбирать сторону и не грозили последствиями при любом ответе.

Григорий Иванович снова посмотрел на меня. Кашель прошел, обида — нет. Но вместе с обидой в его лице появилось что-то другое.

— Я осмотрю детей, — сказал он.

Анфиса Петровна подняла голову так резко, будто ей объявили не об осмотре, а об обыске с понятыми, конфискацией белья и последующей ссылкой в Сибирь.

— Разумеется, — сказала я.

Потому что отказать губернскому доктору в осмотре больных детей было бы уже не дерзостью, а идиотизмом. Да и потом — пусть смотрит. Пусть видит не только исход, но хотя бы следы того, что было: впалые щеки, слабость после болезни.

— Только прошу вас соблюдать здешний порядок.

Он моргнул.

— Здешний порядок?

— Перед входом к больным вымыть руки. После больной комнаты — снова вымыть. Если пойдете к здоровым, сначала снять передник или надеть чистый. Мы требуем этого от всех.

— Вы намерены указывать губернскому врачу, как осматривать больных? — подозрительно тихо спросил Григорий Иванович.

— Нет, — сказала я. — Я прошу губернского врача соблюдать те же правила, что соблюдают няньки, смотрительница и я сама.

— Вы полагаете, что я могу перенести болезнь руками?

В этом я была просто уверена. Но говорить было бесполезно — он только оскорбился бы.

— Я полагаю, что вы приехали по холоду и руки у вас не успели согреться в тепле, — ответила я с самой безмятежной улыбкой, на которую только была способна. — А ослабленным детям холод вовсе ни к чему.

Он опустил глаза на свои руки. Чистые холеные руки. Мои в прежней жизни вечно шелушились от дезинфектантов и мыла — никакой крем не помогал.

Спорить с тем, что после дороги руки холодные, было невозможно. Спорить с тем, что больным детям холод ни к чему, — тем более.

— Хорошо. Велите принести теплой воды, — сказал он наконец.

И все же его тон мне не понравился. Доктор будто соглашался с условиями эксперимента, результат которого заранее считал сомнительным — но все же намеревался наблюдать за ходом этого самого эксперимента.

Чтобы увидеть, где именно и как я ошибусь. Или найти такое объяснение, при котором я вообще не могла оказаться права.

Анфиса Петровна, отмерев, выглянула в коридор.

— Глашка, теплой воды, живо!

Глашка нарисовалась с кувшином кипятка практически мгновенно. Плеснула в рукомойник, добавила холодной воды, проверила температуру, прежде чем отступить. Григорий Иванович демонстративно тщательно намылил руки. Я машинально отметила, что он просто потер ладони друг об друга, не промывая между пальцами. Ладно. Глупо было требовать от него мыться как перед операцией, спасибо, что вообще согласился. Анфиса Петровна сама подала полотенце: лицо ее порозовело, словно то, что доктор принял условия губернаторши, снимало с нее изрядную долю ответственности.

— Так вы говорите, все, кто ходит к детям, моют руки? — оглянулся он на меня через плечо.

— Все, кто прикасается к детям, их еде или посуде, — сказала я. — Неграмотной прислуге сложно объяснять причины того или иного распоряжения, поэтому проще велеть всем одно и то же без исключений.