Андрей же… Тени под глазами, которые я заметила утром, выглядели еще гуще, но улыбка оставалась вежливой, и на реплики генерала он отвечал с той легкостью, которая выдавала долгие годы практики не то в светских беседах, не то в сохранении лица. Впрочем, для губернатора разница, судя по всему, была чисто теоретической.

И только по тому, как чуть замедлились — одновременно став короче и точнее — его движения, становилось понятно, что рабочий день, последовавший после рабочей ночи, вымотал его окончательно. Готова была поспорить: он с куда большим удовольствием потребовал бы подать ужин в кабинет или в спальню, поел бы свою постную пищу наедине с самим собой без светских экивоков и рухнул в постель до утра.

А вместо этого приходилось говорить о «Сне Обломова», вышедшем в «Современнике» и только что добравшемся до провинции, как всякая столичная мысль: слегка остывший, но все еще пригодный к подаче. Весь Петербург, кажется, успел его обсудить, а теперь и в Светлоярске рассуждали о русской лености, помещичьих привычках и вреде чрезмерно мягких перин.

— Теперь всякий человек, позволивший себе прилечь после обеда, рискует быть обвинен в нравственном падении, — заметил Вранов.

— Не думаю, что нравственное падение начинается с дивана, — покачал головой Андрей. — Но диван, вероятно, охотно предоставляет падению удобное место.

Я подавила усмешку. Если бы оба знали, какую культурную карьеру сделает этот диван, наверняка говорили бы о нем с большим почтением.

Исчерпав тему, разговор повис. Я ковырнула вилкой рыбу. Как хорошая хозяйка я должна была заполнить паузу в беседе, чтобы гость не испытывал неловкости. Но мысли мои были заняты тринадцатым томом, который не стоило подавать к судаку. Даже Великий пост не требовал от человека такой степени смирения.

Какой бы безопасной темы коснуться?

— Кстати, Андрей, не желаешь ли обзавестись своим фотографическим портретом? — нашлась я.

— До сих пор я без него прекрасно обходился, — пожал плечами муж. — Я не настолько тщеславен, чтобы тратить время на позирование.

— Мне не показалось сегодня, будто это займет много времени. Девица Вересаева — помнишь, ты еще танцевал с ней вальс на балу…

Андрей приподнял бровь, будто услышал в моем «помнишь» нечто, чего не ожидал.

«Катенька прямо расцвела», — прозвучал в ушах голос Арсеньевой. И в моем голосе сейчас вместо легкости напоминания послышалось нечто вроде упрека.

Вот что усталость делает с человеком — буквально на ровном месте начинается всякая ерунда.

— Помню, — улыбнулся Андрей. — Она мила. Так что она?

— Обещала, если мы не против, приехать к нам с камерой и сделать портреты. В знак расположения к нашей семье.

— И с расчетом, что ты всем похвастаешься своим изображением, — подколол Андрей.

— Поэтому я и спрашиваю у тебя. — Я изобразила милую улыбку. — Чтобы не повторилась история…

И про Ширяева с его претензиями при госте явно не стоило. Вот тебе и безопасная тема.

— Семейный портрет? — Вранов вежливо улыбнулся, исправляя возникшую неловкость. — Отличная мысль. Вы с Андреем Кирилловичем весьма гармоничная пара. К тому же фотография, в отличие от живописцев, не льстит. Она показывает все как есть.

— Фотография показывает лишь то, что поставили перед аппаратом, Николай Алексеевич, — чересчур ровно сказал Андрей. — И далеко не всегда то, что мы видим на снимке, является правдой. Иногда это лишь мастерство фотографа. Или хорошая поза.

Кажется, мысль о том, что мы — гармоничная пара, ему не понравилась. То ли потому, что в этой фразе меня зачем-то поставили на одну линию с ним, то ли потому, что Вранов имел неосторожность сказать вслух: вдвоем мы производим какое-то иное впечатление, чем по отдельности. Андрей Кириллович, подозреваю, предпочел бы быть завершенной композицией без посторонней помощи.

— В таком случае будем хорошо позировать, — отшутилась я. — Тем более у меня уже есть опыт. Сегодня на берегу Волги я прекрасно заменила собой березку. По крайней мере со слов Екатерины Павловны.

— Березку? — полюбопытствовал Вранов.

— Да, она хотела сфотографировать пейзаж, — пояснила я. — Но, как я поняла, просто берег и просто лед показались ей немного пустыми, и поэтому она попросила меня побыть предметом.

— Полагаю, вы не просто заполнили пустоту, а стали настоящим украшением этого пейзажа.

— Сфотографировать пейзаж? — переспросил вдруг Андрей, глядя на меня в упор.

— Да, — кивнула я. — Надо сказать, Волга действительно очень живописна даже в это время.

— На берегу? — не унимался муж. — На открытом воздухе?

— Волга вся на открытом воздухе, если ты не заметил.

— И она утверждала, что делает снимок? Ты видела готовую пластину?

Да что с ним такое? Расспрашивает так, будто я не в салопе на берегу Волги снималась, а на черно-красных шелках без нижнего белья.

— Насколько мне известно, пластину нужно предварительно проявить и зафиксировать, прежде чем будет видно изображение. Екатерина Павловна обещала прислать мне снимок.

Лицо Андрея потемнело. Температура атмосферы за столом начала стремительно приближаться к абсолютному нулю.

Чем, интересно, так задел его невинный фотоснимок?

Вранов, кажется, тоже почувствовал, что в столовой сделалось слишком холодно для марта, и миролюбиво вставил:

— В наше время техника развивается с такой пугающей скоростью. Еще недавно электрический телеграф казался салонным чудом, а теперь в Петербурге уже толкуют об аппарате Якоби, который будто бы сам печатает буквы. Чернила на депеше в руках отправителя едва успевают просохнуть, а ее уже читают на другом конце провода. Удивительно, не правда ли?

— Чудеса прогресса тем и отличаются от волшебства, что имеют устройство, законы и пределы, — ровно сказал Андрей. — Телеграф может быть быстрее курьера, но он не станет передавать депеши без провода только потому, что кому-то этого очень хочется.

Вранов чуть приподнял брови.

— Вы строги даже к чудесам прогресса.

— Нисколько. Скорее — к людям, принимающим на веру чудо и не пытающимся разобраться в его устройстве. В том-то и дело, Николай Алексеевич, что техника развивается не с пугающей скоростью, а последовательно. Пугающей она кажется тем, кто видит только результат и не желает смотреть на механизм.

Я снова ковырнула рыбу. Очевидно, безопасная тема с техникой тоже оказалась не вполне безопасной. Еще немного, и в этом доме даже судак начнет требовать письменного разрешения на употребление.

— Вероятно, для инженера это именно так, — попыталась я сгладить неловкость. — Для нас же, простых смертных, не слишком углублявшихся в законы физики, техника мало чем отличается от волшебства.

Андрей посмотрел на меня — я бы сказала «сердито», если бы он не так хорошо умел скрывать настоящие эмоции. Кажется, слово «волшебство» применительно к физике задело его сильнее, чем следовало бы показывать человеку, который за ужином обязан быть любезным.

Но он взял себя в руки. Чуть выпрямился, опустил взгляд к тарелке и вернул на лицо ту безупречную светскую вежливость, которая у него служила чем-то вроде забрала шлема.

— Для инженера, — сказал Андрей после короткой паузы, — волшебство обычно означает лишь недостаток сведений о механизме. Но за столом, пожалуй, не стоит защищать законы физики с чрезмерным пылом. — Он сменил тему. — Кстати, Николай Алексеевич, вы сегодня хотели заехать к Корсакову. Он по-прежнему намерен украсить собор к Пасхе лимонными ветвями или уже одумался?

И разговор перешел на местные сплетни.

После ужина Вранов, сославшись на необходимость написать несколько депеш в Петербург, откланялся и удалился в свои комнаты. Я с облегчением выдохнула. Роль гостеприимной хозяйки была отыграна, и теперь я могла вернуться к себе.

Марфа, хвала всем святым, была женщиной предусмотрительной: горячая вода уже ждала, пеньюар был разложен в кресле, ночная сорочка висела на ширме. Можно было позволить себе простые телесные радости. Вымыться, облачиться в просторное и ничего не сдавливающее.