Значит, нужна не героическая вылазка, а порядок. Не дамский порыв с фартуками, ветошью и оханьем, а понятная система: кто отвечает за деньги, кто за белье, кто за пищу, кто за врача, кто за воду, кто за то, чтобы смотрительница не превращалась в святую мученицу при действующем Приказе общественного призрения. Откуда взять регулярное финансирование, если в государственном бюджете дыра.

И вот тут начиналась неприятная часть. Я хорошо умела лечить. Я умела как-то управляться с финансами в прежней жизни. Но я почти ничего не знала о том, как в этом мире формируются бюджеты и у какого учреждения какие обязанности. Где кончается власть губернатора и начинается ведомственная топь. Что может губернатор. Что позволено жене губернатора. Что может попечительница. А просто частное лицо с деньгами и упрямством? И где та граница, за которой полезная деятельность превращается в самоуправство, после которого даже правое дело будет похоронено под бумажкой, констатировавшей то самое преступное самоуправство.

Губернатор умел жить внутри этих границ так, словно видел их на полу, прочерченными мелом. Я же пока шла на ощупь и рискуя обнаружить стену лбом.

На книжной полке темнели пятнадцать томов Свода законов. Я смотрела на них, они ­— на меня. Строго, тяжело и совершенно без сочувствия.

Вот в свод законов, значит, и придется лезть.

Не потому, что мне внезапно захотелось стать юристом. Просто я слишком хорошо знала: если не понимать правил игры, тебя будут бить не за ошибку, а за сам факт выхода на поле.

Андрей присыпал бумагу песком, подождал, стряхнул лишнее и отложил лист к другим уже исписанным.

— Ты молчишь совершенно образцово, — сказал он, подтягивая очередной лист.

— Не обольщайся. Я думаю.

— Это я и имел в виду. Непривычно.

Ничего, привыкнешь. Я посмотрела на книжную полку.

— Мне нужен Свод законов.

Он наконец поднял голову.

— Весь?

— Для начала — то, что касается Приказа общественного призрения, городского хозяйства, обязанностей полиции и положения благотворительных заведений. Раз уж ты дал мне полномочия по приюту, я должна знать, что может делать жена губернатора, не превращаясь в стихийное бедствие.

Андрей посмотрел на меня так, словно я уже стала стихийным бедствием.

— Свод законов не предназначен для дамского чтения.

— Если ты укажешь мне конкретный пункт закона, который запрещает дамам читать его, я соглашусь с тобой и отстану.

Он молчал ровно столько, сколько требовалось для того, чтобы проглотить ругательство.

— Боюсь, ты и тогда не отстанешь. Упрямства тебе всегда было не занимать. Но я не хочу поощрять безрассудство в собственном доме.

— С каких это пор чтение законов стало безрассудством?

— С таких, когда некоторые дамы научились использовать докладные записки как оружие.

— Ты преувеличиваешь: оружие меня совершенно не интересует. Мне нужна карта.

— Чтобы превратить ее в план наступления. — Это прозвучало как констатация факта, а не вопрос.

— План всегда лучше хаоса.

— Именно поэтому мы и поговорим сейчас о Ширяеве. Ты действовала без плана, но с редкой решимостью. Результат оказался тем же, что бывает у плохо управляемого наступления: цель взята, но обоз горит и союзники недовольны.

Вот как… И чем же, интересно, недовольны союзники?

— Я хотела бы знать подробности.

Андрей кликнул Степана. Протянул ему стопку бумаги, распоряжаясь, какое распоряжение кому отправить. Только когда за камердинером закрылась дверь, продолжил.

— Ширяев приехал сегодня днем поблагодарить за заказ и напомнить о своей лояльности.

— До того, как я возвращалась в обед, или после?

— Это так важно?

— Если он был у тебя до моего возвращения — ты уже выслушал его недовольство, когда останавливал меня на крыльце. Но не стал ни задерживать, ни выговаривать, а спросил, нужен ли в приюте врач. Значит, мы с тобой одинаково расставляем приоритеты. Так что да, это важно.

Кажется, идея об одинаковых приоритетах с женой губернатору не понравилась.

— Почему ты решила, что Ширяев высказал недовольство?

— Андрей, может, я и дура, но не настолько же! Был бы купец счастлив сотрудничеству, стал бы ты настаивать на разговоре о нем? В конце концов, купцы не ездят к губернатору благодарить за то, что им сбили цену.

Андрей слегка прищурился.

— Значит, ты понимаешь.

— Я понимаю, что он пришел не плакаться, а выставлять счет. Не денежный.

— Именно. Он напомнил, что губернаторский дом пользовался его типографией не первый год. Что последний заказ был срочным. Что условия, предложенные тобой, были для него стеснительными, но он, из уважения к дому, счел невозможным отказать.

— Из уважения к дому, — повторила я. — Прекрасная формулировка для «я надеялся, что в следующий раз отобью свое». Ты же понимаешь, что честные поставщики не соглашаются молча на три четверти обычной цены?

— Понимаю, — кивнул он. — Еще я помню, что просил тебя по возможности сэкономить на подготовке к балу.

— И?

— И это не отменяет того, что говорил Ширяев. О порядке. О доверии. О купеческом имени. О том, что постоянный поставщик не должен оказываться в положении человека, которого сначала принудили к уступке, а затем на глазах всего губернского общества дали поле его конкуренту.

Дали поле конкуренту. Две вертихвостки показали почтенному типографу, что его не ставят ни в грош, — вот как это звучало бы без губернаторского лака. Одна вертихвостка сбила цену, вторая явилась с бальной книжечкой, от которой у половины дам зачесались пальцы.

И самое противное — Ширяев действительно имел основания злиться. С его стороны эта история действительно выглядит именно так.

С другой же…

— Баронесса Лерхен очень выручила меня с этими бальными книжечками. Я просто забыла их заказать.

— Да, и отказать ей при всех было грубее, чем принять. Я же был рядом. — Андрей улыбнулся краем рта. — Но невозможность исправить ошибку немедленно не отменяет того, что она была совершена.

— Понимаю. Понимаю и то, что Ширяев обижен не на пустом месте. Но если сравнение с конкурентом вышло не в его пользу — это не вина нашего дома или конкурента. Даже если оставить в стороне изящество верстки — дело вкуса, в конце концов, — он недосушил краску, прежде чем сложить приглашения, и она отпечаталась на других листах.

Андрей не ответил.

— Возможно, дело в спешке, я не специалист, — продолжала я. — Однако у баронессы Лерхен отца хватил удар вечером понедельника. У нее было четыре дня, чтобы сориентироваться, напечатать книжечки, вывести золотистые буквы, продавить сгибы, прицепить карандашики — и все это с парализованным отцом в доме. Она справилась. Ширяев — нет.

Я выдохнула.

— Если человек годами сидел на заказах губернаторского дома и решил, что его положение достаточно прочно, чтобы работать абы как, — конкуренты обойдут его скорее рано, чем поздно.

Андрей покачал головой.

— Баронесса Лерхен не просто справилась. Она выбрала единственный момент, когда отказать ей было нельзя, и вручила тебе вещь, рассчитанную на то, чтобы ее увидели. Она умна.

— Действительно, какое преступление для девицы — быть умной! — не удержалась я.

— Не передергивай, пытаясь сменить тему, — поморщился он. — Я перестал на это попадаться задолго до знакомства с тобой. Проблема в том, что умный человек, действующий в свою пользу, воспользовался твоей ошибкой. И теперь другой умный человек пользуется твоей же ошибкой против моего дома.

— Ширяев?

— Ширяев, — подтвердил Андрей. — Он не станет бегать по городу и кричать, что две дамы его обошли. Он поступит хитрее. Начнет говорить с купцами о том, что губернаторский дом стал ненадежен. Что постоянного поставщика могут прижать ценой, принять работу, не предъявить претензий, чтобы можно было их загладить, а затем публично поднять конкурента.

Я промолчала.

— И всякий купец, у которого есть голова, услышит в этом не обиду Ширяева, а предупреждение, — продолжил Андрей. — Сегодня — типография. Завтра сукно, мука, дрова, свечи, экипажи, подряд на мостовую. Если правила в доме зависят от того, кто удачнее придется по нраву хозяйке, цену начнут назначать не за работу, а за риск. Я слышал, что ты велела Серафиме Карповне пересмотреть список поставщиков.