Мрачная.

Почти дикая.

После ужина я едва успела выйти в коридор, как меня резко окликнули:

— Полина.

Я обернулась.

Воронцов шёл прямо ко мне.

Быстро.

Не оглядываясь.

Не притворяясь спокойным.

— Что? — спросила я почти шёпотом.

— Со мной.

— Андрей Сергеевич...

— Сейчас.

Он завёл меня в пустую переговорную на этаже ресторана и закрыл дверь.

Не хлопнул.

Но лучше бы хлопнул.

Потому что тишина после этого стала совсем нехорошей.

— Что происходит? — спросил он низко.

— А что происходит?

— Не делайте вид, что не понимаете.

— Вы вломились сюда как ревнивый муж!

— Не муж, — отрезал он. — Пока нет.

Я застыла.

Пока нет?

Пока.

Нет.

Слова ударили куда-то под рёбра.

— Вы вообще слышите, что говорите? — выдохнула я.

— Да. Впервые за долгое время — прекрасно слышу.

Он подошёл ближе.

Слишком близко.

Слишком тяжёлый.

Слишком живой.

— Мне надоело смотреть, как вокруг вас крутятся мужчины, которым вы даже не нравитесь по-настоящему. Им нравится сам факт, что вы рядом.

— А вам что нравится?

— Всё.

Господи.

— Не надо...

— Надо.

Он остановился вплотную.

Я чувствовала его дыхание.

Жар его тела.

Эту чёртову силу, от которой хотелось и бежать, и прижиматься ближе.

— Скажи честно, — произнёс он тихо. — Ты хоть раз посмотрела на кого-то из них так, как смотришь на меня?

Вопрос был нечестным.

Потому что я не могла соврать.

Потому что сама уже знала ответ.

— Нет, — прошептала я.

И этого хватило.

Он поцеловал меня так, будто терпел слишком долго.

Жёстко.

Жадно.

Без остатка.

Я ахнула прямо ему в губы.

Мир качнулся.

Стал узким.

Тёплым.

Опасным.

И, боже мой, я ответила так быстро, будто ждала этого вечность.

Его ладонь легла мне на шею.

Вторая — на талию.

Ровно так, как не должен был трогать начальник.

Ровно так, как трогает мужчина, который давно считает женщину своей бедой.

Это был лучший поцелуй в моей жизни.

И самый страшный.

Потому что в его руках мне было так правильно, что мозг просто перестал работать.

Не было больше Лисовского.

Поисков.

Вопросов.

Был только он.

И я.

И тот ужасный факт, что рядом с ним мне не хотелось вспоминать другого мужчину.

Воронцов оторвался первым.

Только чтобы посмотреть мне в лицо.

И я увидела в его глазах то, чего уже не могла развидеть.

— Всё ещё скажешь, что я тебе безразличен? — спросил он глухо.

Я не смогла.

Потому что если бы сказала — соврала бы уже не ему, а себе.

После поцелуя мы оба замолчали.

Стояли в полутёмной переговорной, слишком близко, слишком дыша друг другом, будто кто-то наконец вслух произнёс то, что слишком долго висело между нами без названия.

Воронцов первым провёл ладонью по моим волосам, убирая прядь с лица.

Нежно.

Вот это и добило меня сильнее самого поцелуя.

Не напор.

Не жадность.

Не мужская тяжесть.

Нежность.

От него.

— Полина, — сказал он низко, уже иначе, — если ты сейчас попросишь забыть это, я не забуду.

Сердце дрогнуло.

— А если не попрошу?

— Тогда будет хуже.

— Для кого?

Он усмехнулся.

Очень коротко.

Очень опасно.

— Для моего самоконтроля.

Я бы рассмеялась, если бы не была сейчас на грани того, чтобы просто уткнуться лицом ему в грудь и перестать быть разумной женщиной.

Но разум всё ещё шевелился.

Слабо.

На последнем издыхании.

И напоминал:

ты не знаешь, с кем была той ночью.

Ты не нашла его.

Ты всё ещё живёшь с дырой в памяти и стыдом под кожей.

Ты не имеешь права вот так.

Я отступила на шаг.

Воронцов сразу заметил.

Разумеется.

— Что?

— Ничего.

Он тихо выдохнул.

Почти беззвучно.

Раздражённо.

— Полина.

— Я не могу так сразу.

— После всего, что между нами происходит, ты считаешь, что это «сразу»?

Я зажмурилась.

Потому что да.

Он был прав.

Между нами уже давно происходило слишком многое.

Взгляды.

Напряжение.

Ревность.

Эти его срывы.

Мои реакции.

Тот поцелуй в машине почти случился ещё раньше — просто мы оба делали вид, что не видим края.

— Мне нужно время, — сказала я тихо.

Он смотрел пристально.

Очень долго.

Потом кивнул.

— Хорошо.

Но голос у него уже стал жёстче.

Словно он соглашался только потому, что иного сейчас просто не было.

Мы вернулись к людям отдельно.

С разницей в несколько минут.

С абсолютно рабочими лицами.

Только внутри у меня всё уже было нерабочим.

Потому что я знала:

я влипла.

Не просто в босса.

Не просто в желание.

Я влипла в мужчину, рядом с которым начинала рушиться вся логика моей жизни.

И хуже этого было только одно:

в ту же ночь, лёжа дома без сна, я поняла, что почти не думаю о мужчине с корпоратива.

Почти.

А это значило, что я уже совершаю то, чего боялась с самого начала.

Начинаю влюбляться в Андрея Воронцова, не разобравшись с прошлым.

И если правда догонит меня позже, она ударит так, что мало не покажется.

После того поцелуя жить стало одновременно лучше и хуже.

Лучше — потому что больше не нужно было врать себе, будто между нами с Воронцовым ничего нет.

Хуже — потому что теперь это «что-то» приходилось прятать не только от офиса, но и от собственной совести.

Он не давил.

Вот что оказалось самым страшным.

Не требовал.

Не ломал.

Не ставил меня перед выбором.

Просто смотрел.

Так, будто уже знал: я всё равно вернусь к нему сама.

И, кажется, именно это подкашивало меня сильнее всего.

На следующий день после поцелуя он вёл себя безупречно.

На людях — холодный, собранный, дистанцированный.

Со мной — вежливый.

Чуть более тихий, чем обычно.

Но не ближе.

И это бесило.

Потому что я теперь реагировала на каждую мелочь.

На то, как он произносит моё имя.

Как задерживает взгляд.

Как в приёмной вдруг становится тесно, если он выходит из кабинета и просто останавливается рядом.

К обеду я уже ненавидела собственную чувствительность.

А потом всё стало ещё хуже.

Потому что во время рабочего звонка с питерским офисом в приёмную зашёл Волков — тот самый юрист, который тогда намекал на «шумные люксы».

И, дождался, пока я положу трубку, с невинным видом спросил:

— Полина, а ты ведь жила в клубе на третьем этаже?

Я замерла.

— С чего ты взял?

— Просто помню, что наши номера были где-то рядом. Или мне кажется?

У меня в груди похолодело.

— Может, и кажется.

— Жаль, — он улыбнулся с той самой скользкой полуиронией. — Я просто подумал, что мы могли пересечься ночью.

Чёртов юрист.

Чёртовы намёки.

Чёртов корпоратив.

— Кирилл, если ты сейчас пытаешься флиртовать через угрозу инфаркта, то получается плохо.

Он рассмеялся.

— Я не угрожаю. Мне просто любопытно.

— А мне нет.

И в этот момент дверь кабинета открылась.

Воронцов вышел так, будто почуял беду через бетон.

— Волков, — произнёс он холодно. — Документы по арбитражу готовы?

— Почти.

— Тогда, возможно, стоит заняться ими, а не моими сотрудниками.

Волков поднял руки.

— Уже ухожу.

Он ушёл, а я осталась сидеть с ровной спиной и дико колотящимся сердцем.

— Ко мне, — сказал Воронцов.

В его голосе не было ничего нового.

Но я уже знала:

разговор будет неприятным.

— Что он от вас хотел? — спросил он, едва я закрыла дверь.