Первое, что я поняла, открыв глаза — моя голова сейчас взорвётся.

Второе — я не дома.

Третье — лучше бы я умерла на втором пункте и не доживала до третьего.

Я лежала на широкой кровати посреди незнакомого номера, уткнувшись щекой в прохладную подушку, и минуту просто не шевелилась, пытаясь уговорить реальность оказаться не реальностью, а наказанием за переедание сырной нарезкой на корпоративе.

Но реальность была упрямая.

Она пахла мужским парфюмом, хрустящими простынями, прохладным кондиционером и чем-то ещё — слишком телесным, слишком жарким, слишком вчерашним.

Я зажмурилась и медленно натянула на себя одеяло выше, как будто оно могло защитить меня не от сквозняка, а от собственных решений.

Сквозь ресницы в глаза лезло утро.

Светлое.

Наглое.

Жестокое.

Сколько времени?

Я повернула голову к тумбочке.

Половина восьмого.

Половина восьмого утра после летнего корпоратива компании «Воронцов Групп», который проходил в загородном клубе на берегу озера и, судя по моему нынешнему состоянию, закончился для меня не корпоративом, а уголовным делом против здравого смысла.

Я резко села.

И тут же простонала сквозь зубы.

Тело отозвалось сразу всё.

Бёдра тянуло.

Кожа на шее горела.

Губы саднило.

Внизу живота сладко и мучительно пульсировало так, что даже самой невинной девушке на свете стало бы ясно: ночью я занималась не саморазвитием.

— О нет, — прохрипела я.

Голос звучал чужим.

Я опустила взгляд.

Я была голая.

Совсем.

Не «платье задралось», не «что-то расстегнулось», а полностью, целиком, во всей своей женской катастрофе.

На ключице темнел след поцелуя.

На бедре — отпечаток чьих-то пальцев.

Внутри меня ещё жило это слишком честное, слишком яркое послевкусие мужчины.

Не абстрактного мужчины.

Моего.

Вчерашнего.

Ночного.

Незнакомого.

У меня к горлу подкатила паника.

Я не девочка из монастыря и в целом прекрасно понимала, как устроена взрослая жизнь, но одно дело — понимать теоретически, а другое — проснуться после корпоратива в чужом люксе, без трусов, без памяти и, по ощущениям, без остатков гордости.

Память, зараза, не спешила на помощь.

Она подкидывала только обрывки.

Музыка.

Подсвеченный бассейн.

Тёплый ветер, пахнущий водой и яблонями.

Смех.

Чей-то бокал у меня в руке.

Я на сцене. Или рядом со сценой.

Почему-то босиком.

Потом его ладонь на моей талии.

Большая. Горячая. Уверенная.

Тяжёлый низкий голос у самого уха:

— Осторожнее.

Я смеюсь.

Господи, я смеюсь ему в лицо.

— А то что?

А потом…

Потом поцелуй.

Такой, после которого у меня будто выбили все кости и оставили одно сплошное нервное окончание.

Я резко открыла глаза и судорожно вдохнула.

Нет.

Нет-нет-нет.

Не надо.

Не надо больше памяти, если она собирается приходить такими дозами.

Я огляделась.

Номер был дорогой. Очень.

Гостиная зона, панорамные окна, рубашка на спинке кресла, мужские часы на журнальном столике, тёмный пиджак на полу у дивана.

Мужчины рядом не было.

Только примятая простыня рядом.

Вмятина на второй подушке.

Стакан воды.

И короткая записка, прижатая к столешнице тяжёлой ручкой.

Я потянулась к ней, как к приговору.

«Выпей воды. Таблетки в ванной. Карту оставь на ресепшене».

И всё.

Ни имени.

Ни номера.

Ни «доброе утро».

Ни «ты была великолепна», раз уж моё тело и без записки знало, что ночь была... не рядовая.

У меня вспыхнули щёки.

От стыда.

От злости.

От чего-то ещё, куда хуже.

Потому что, если честно, мне не было мерзко.

Вот в чём был настоящий ужас.

Мне должно было быть мерзко.

Должно было тошнить не только от похмелья, но и от самой себя.

Я должна была проклинать вчерашнюю ночь и мужчину, с которым её провела.

А вместо этого моё предательское тело помнило его так, будто хотело ещё.

Как он целовал.

Как держал.

Как шептал что-то глухо и хрипло.

Как я сама тянулась к нему, будто знала, что делаю.

— Боже… — простонала я, зажимая глаза. — Полина, какая же ты дура.

Меня звали Полина Белова. Мне двадцать пять. Я работала координатором специальных проектов в компании, где половина людей мечтала о повышении, а вторая половина — пережить понедельник.

Я была ответственной.

Собранной.

Нормальной.

До вчерашнего вечера.

А теперь сидела в чужом номере со следами чужих рук на коже и не могла вспомнить даже лица мужчины, с которым провела ночь.

Я сползла с кровати и зашипела.

Колени подрагивали.

Мышцы ныли так, будто ночью мной пользовались со вкусом и полной самоотдачей.

Платье нашлось у кресла.

Бретелька порвана.

Один босоножка — под столом.

Второй — у входа.

Сумочка — на барной стойке.

Телефон — слава богу — тоже.

Трусиков я не нашла.

Вот тут захотелось сесть прямо на пол и тихо завыть.

Потому что если где-то в этой комнате до сих пор валялось моё бельё, значит, эта ночь не просто была.

Она была с размахом.

Я схватила телефон.

Экран встретил меня шестью пропущенными от Аси, одной от мамы и четырьмя сообщениями в общий рабочий чат, где уже кто-то делился фотографиями с корпоратива.

Меня чуть не вывернуло.

Только не это.

Только не фото.

Вдруг там есть я?

Вдруг есть он?

Вдруг кто-то всё видел?

Я открыла галерею чата дрожащими пальцами.

Танцы.

Тосты.

Сцена.

Бассейн.

Фейерверк.

Отдел продаж в неадеквате.

Финансовый в обнимку с ведущим.

Маркетинг поёт в караоке.

Меня нигде.

Слава тебе, господи.

Но легче не стало.

Потому что в самом низу галереи висел снимок, сделанный уже ночью.

Я у бара.

Смеюсь.

Волосы растрепались.

Губы яркие.

Щёки горят.

И рядом — мужская рука на моей талии.

Только рука.

Самого мужчины в кадр не захватили.

Но от одного вида этих длинных сильных пальцев у меня внутри всё напряглось.

Это был он.

Мужчина из этой ночи.

Судя по фото, до номера мы ещё были среди людей.

Значит, нас могли видеть.

Значит, можно узнать, с кем я ушла.

Эта мысль немного меня спасла.

Не всё потеряно.

Не совсем.

Я не обязана жить с этим как с тайной, выжженной на коже.

Я выясню.

Обязательно.

Кто он.

Почему я не помню его лица.

И почему, чёрт возьми, одно воспоминание о его голосе делает со мной такие вещи, что мне хочется одновременно спрятаться и снова оказаться в его руках.

Я оделась, кое-как умылась, выпила таблетку из ванной, не глядя в зеркало дольше необходимого, и уже у двери обернулась.

Мужские часы всё ещё лежали на столике.

Тяжёлые.

Дорогие.

С тёмным ремешком.

Я подошла ближе, прикусив губу.

Забрать?

Оставить?

Если заберу, это будет кража.

Если оставлю — потеряю хоть какую-то улику.

Пальцы уже почти коснулись ремешка, когда в коридоре послышались шаги.

Я отпрыгнула так, будто обожглась.

Нет.

Хватит.

Мне нужно убираться отсюда, пока судьба не решила добить меня прямой встречей с ним.

Я вылетела из номера, прижимая к груди сумку и туфли, и почти бегом понеслась к лифту.

Утро было уже живым.

Коридоры клуба наполнялись людьми.

Сотрудники, официанты, кто-то из гостей.

Каждый взгляд казался мне подозрительным.

На ресепшене дежурно улыбались.

Я сунула карту-ключ и почти не слышала, что мне говорят.

А потом, выходя на улицу, услышала: