Потому что если он приедет — увидит.

Поймёт.

Взглядом снимет с меня всё, что я пыталась скрыть.

Я написала коротко:

У меня личные обстоятельства. Сегодня не смогу.

Ответ пришёл через минуту.

Адрес. Я заеду.

Сердце подпрыгнуло.

Нет.

Нет-нет-нет.

Я быстро отправила:

Не нужно. Мне надо побыть одной.

Тишина.

Долгая.

Тревожная.

Потом:

Вечером поговорим.

Я закрыла чат и прижала телефон к груди.

Не хочу.

Не могу.

Не сейчас.

Но вечером он всё равно приехал.

Конечно.

Потому что Андрей Воронцов не был тем мужчиной, которого можно остановить сообщением.

Я открыла дверь и сразу поняла: он на взводе.

Не кричит.

Не давит.

Но злость в нём ходила под кожей как ток.

— В чём дело? — спросил он, входя в квартиру.

— Ничего.

— Полина, хватит.

— Я устала.

— Это я уже слышал.

Он снял пиджак, не спрашивая, и положил на стул. Домашний. Уверенный. Как будто мой порог уже тоже входил в его зону контроля.

И, чёрт, часть меня от этого дрогнула.

— Ты избегаешь меня со вчерашнего вечера, — сказал он тише. — Что случилось?

Я смотрела на него и понимала: ещё секунда, и всё вывалю.

Прямо сейчас.

Без подготовки.

Без плана.

Нельзя.

Я сделала шаг назад.

— Нам нужно прекратить это.

Он замер.

— Что именно?

— Всё.

Тишина стала оглушительной.

— Объясни.

— Нет.

— Полина.

— Потому что так правильно.

— Для кого?

— Для всех.

Он смотрел так пристально, что мне стало почти больно.

— Это из-за того мужчины?

У меня сжалось сердце.

Вот он.

Тот вопрос, которого я боялась.

Я могла сказать:

нет.

Могла соврать.

Могла отвести его от края.

Но тогда всё только затянулось бы.

Поэтому я прошептала:

— Да.

Он отступил на полшага.

Совсем чуть-чуть.

Но я это увидела.

И в его лице впервые за всё время проступило не раздражение.

Не злость.

Удар.

Живой.

Мужской.

Тяжёлый.

— Ты всё ещё его ищешь, — произнёс он глухо.

Я опустила глаза.

— Да.

Это было наполовину правдой.

И от этого ещё гаже.

— И при этом позволила мне...

Он не договорил.

Не смог.

Или не захотел.

Я чувствовала себя чудовищем.

— Прости.

Он молчал так долго, что у меня начало звенеть в ушах.

Потом очень спокойно сказал:

— Я понял.

И пошёл к двери.

Вот так.

Без скандала.

Без сцены.

Без борьбы.

Это оказалось страшнее всего.

Потому что я смотрела, как он надевает пиджак, и понимала:

если сейчас отпущу, потом уже не соберу себя обратно.

Но я всё равно молчала.

Потому что ребёнок.

Потому что страх.

Потому что я трусиха.

У порога он всё-таки обернулся.

— Если когда-нибудь решишь быть честной, — сказал он тихо, — я выслушаю.

И ушёл.

Дверь закрылась.

А я сползла по стене на пол и впервые в жизни поняла, что такое — самой разорвать себе сердце.

Следующие дни были похожи на жизнь после взрыва.

Всё вроде бы стоит на месте.

Стены целы.

Окна целы.

Люди ходят.

Офис работает.

Но внутри — выжжено всё.

Я взяла два дня больничного по настоянию Аси и врача.

Сказала в офисе, что отравилась.

Никто не удивился.

Кроме Воронцова.

Он не писал.

Ни разу.

Вот это было хуже сообщений.

Гораздо.

Потому что его молчание оказалось не холодом.

Приговором.

Когда я вернулась на работу, всё было как обычно.

Только без воздуха.

Он вёл себя безупречно.

Идеально.

Официально.

Пугающе вежливо.

— Доброе утро, Полина Олеговна.

— Отправьте документ.

— Перенесите встречу.

— Спасибо.

Ни одного лишнего взгляда.

Ни одной паузы.

Ни одного личного слова.

Меня это убивало медленно и очень качественно.

Ася наблюдала за мной с выражением лица человека, который уже морально готов задушить обоих участников драмы подушкой.

— Ты бледная как смерть, — сказала она однажды на кухне. — И он такой же, только дорогой.

— Не начинай.

— Не могу не начинать. Вы оба выглядите так, будто вас одновременно бросили, ограбили и лишили права на сон.

Я отвела глаза.

— Так и есть.

— Скажи ему.

— Нет.

— Полина...

— Нет!

Голос сорвался резче, чем я хотела.

Ася тут же смягчилась.

— Ладно. Не сейчас.

Но именно «не сейчас» и стало проблемой.

Потому что живот, конечно, ещё не был заметен.

Но тело уже жило иначе.

Тошнота.

Слабость.

Запахи.

Сонливость.

Я держалась из последних сил.

А он всё равно замечал.

Однажды, когда я не смогла допить кофе и просто отодвинула чашку, Воронцов поднял на меня глаза.

Только глаза.

Больше ничего.

И в этом взгляде было столько немого знания, что мне стало страшно.

Но он ничего не сказал.

И я — тоже.

Вечером того же дня ко мне подошёл Миронов.

— Белова, ты в порядке?

— Да.

— Врёшь.

— Все сегодня как сговорились.

Он посмотрел внимательнее.

— Босс тебя сожрал?

Я нервно усмехнулась.

— Почти.

— Тогда, может, поужинаем? Тебе явно нужно выйти из офиса и выдохнуть.

Я собиралась отказаться.

Правда.

Но потом краем глаза увидела в стеклянной перегородке отражение.

Воронцов стоял в дверях кабинета и смотрел на нас.

Прямо.

Молча.

Жёстко.

И что-то болезненно-саморазрушительное толкнуло меня в спину.

— Хорошо, — сказала я Миронову. — Давай.

О, господи.

Я действительно это сказала.

Миронов улыбнулся.

Воронцов в отражении не изменился в лице.

Но воздух вокруг меня будто схлопнулся.

Ужин прошёл ужасно.

Не потому, что Миронов был плохим собеседником.

Как раз наоборот.

Он был умным.

Спокойным.

Остроумным.

И ещё раз убедил меня, что не он.

Совсем не он.

Потому что рядом с ним во мне ничего не отзывалось.

Потому что это был просто мужчина.

Приятный.

Удобный.

Понятный.

А я всё время думала только об одном:

увидел ли Воронцов, как я согласилась?

Понял ли, что это было сделано нарочно?

И зачем, чёрт возьми, я вообще это сделала?

Ответ был мерзкий:

мне хотелось его задеть.

Хоть чуть-чуть.

Хоть на секунду.

Чтобы он тоже почувствовал ту пустоту, в которой я теперь жила.

Получилось.

Слишком хорошо.

На следующий день ад случился в кабинете.

Он вызвал меня ближе к вечеру.

Я вошла уже зная: будет плохо.

Не из-за работы.

Из-за нас.

Он стоял у окна.

Классика.

Если Воронцов у окна — берегите психику.

— Закрой дверь, — сказал он, не поворачиваясь.

Я закрыла.

— Что-то случилось?

— Да.

Он обернулся.

И я сразу поняла: его держит на чистом самоконтроле.

— Зачем был этот ужин?

Я сжала пальцы.

— Рабочий.

— Не лги.

— А с чего вы решили...

— Полина.

Моё имя прозвучало так, что притворяться стало бессмысленно.

— Хорошо, — сказала я тихо. — Не рабочий.

— Тогда зачем?

Я вскинула подбородок.

— А вам какое дело?

Он подошёл.

Быстро.

Слишком быстро.

— Мне? — переспросил он низко. — Ты серьёзно хочешь сейчас это спросить?

— Да.

— После того, как сама сказала, что ищешь другого мужчину?

После того, как выкинула меня из своей квартиры?

После того, как вчера нарочно ушла с ним ужинать у меня на глазах?