Через две недели, лёжа вечером у него на груди, я спросила:
— А когда ты точно понял, что это была я в ту ночь?
Он усмехнулся, перебирая мои волосы.
— Не сразу.
— Это я уже слышала.
— Почти тогда, когда ты начала вздрагивать от некоторых моих фраз. Потом — по реакции на прикосновения. Потом — по тому, как ты смотрела на мои часы. Но окончательно понял, когда ты стала искать кого-то другого и при этом целовала меня так, будто уже знала.
Я подняла голову.
— То есть ты всё это время молчал специально?
— Частично.
— Вот мерзавец.
— Не спорю.
— А если бы я так и не сказала про беременность?
Он посмотрел на меня долгим, очень взрослым взглядом.
— Всё равно бы докопался.
— Каким образом?
— Я слишком хорошо тебя чувствую.
У меня от этих слов мурашки пошли по спине.
Потому что да.
Это было правдой.
Мы слишком долго ходили вокруг друг друга, чтобы теперь притворяться, будто между нами что-то случайное.
— Я ненавидела тебя, — призналась я тихо.
— Знаю.
— Очень.
— Особенно за это и полюбил.
Я стукнула его ладонью в грудь.
— Маньяк.
— Твой.
И вот от этого простого, совершенно мужского «твой» у меня внутри снова всё стало мягким.
Тёплым.
Спокойным.
Светлым.
Через три месяца на первом официальном семейном ужине с моей мамой и его братом Андрей совершенно невозмутимо убрал у меня из тарелки всё острое, подвинул воду, положил руку мне на колено и сказал брату:
— Даже не начинай пугать её своими историями про родительство. Я сам справлюсь.
— С чем именно? — усмехнулся брат.
— Со всем.
Я посмотрела на него.
И в этот момент вдруг очень ясно увидела всю дорогу:
тот чёртов корпоратив,
утро в чужом номере,
страх,
поиски,
ложные следы,
ревность,
поцелуи,
мой побег,
его ярость,
эту правду,
этого ребёнка.
Если бы мне тогда, в утро после корпоратива, сказали, что мужчина, которого я не помню, окажется моим боссом, любовью и отцом моего ребёнка, я бы рассмеялась в лицо.
А теперь сидела рядом с ним, с его ладонью на моём колене, с тихим счастьем под сердцем и понимала:
некоторые ошибки на самом деле оказываются судьбой.
Эпилог
— Ты опять на меня так смотришь, — пробормотала я, стоя у зеркала и пытаясь застегнуть платье на заметно округлившемся животе.
Андрей подошёл сзади, легко отвёл мои руки и сам справился с молнией.
— Как именно?
— Как будто это всё ещё не укладывается у тебя в голове.
Он поймал мой взгляд в зеркале.
Сильный.
Красивый.
Мой.
— Не укладывается, — сказал он спокойно. — Что ты вообще существуешь. Что носишь моего ребёнка. И что при этом всё ещё споришь со мной каждый день.
Я улыбнулась.
— Ты тоже не подарок.
— Знаю.
Он обнял меня сзади, ладонями накрывая живот.
И наш сын — потому что мы уже знали, что будет сын — толкнулся под его рукой.
Андрей замер.
Потом тихо выдохнул.
Каждый раз, когда малыш шевелился, у него становилось такое лицо, что я заново влюблялась.
— Вот видишь, — шепнула я. — Уже характер.
— Весь в мать.
— То есть красивый и невыносимый?
— То есть мой.
Я рассмеялась.
Он поцеловал меня в висок, потом в щёку, потом повернул к себе лицом и посмотрел так, как смотрел всегда, когда забывал скрывать, насколько сильно любит.
— Поехали, — сказал он тихо. — Нас ждут.
— Кто?
— Все. Но главное — наша жизнь.
И это было, пожалуй, самое красивое, что я когда-либо от него слышала.
Потому что теперь я точно знала:
если он однажды выбрал меня —
то уже навсегда.
