— Вы пережили? — спросила я.

— С трудом, госпожа. Меня утешала мысль, что я действительно был неуважителен.

Тихон положил футляр на стол. Милорад сразу перестал шутить.

Опись заняла меньше десяти минут, но каждая минута была важна. Скоба с клеймом Жарина. Голубая пыль с гнезд. Соскобы копоти у нижней двери. Образец оплавленного камня с пролома. Дорожный журнал. Подписи: Тихон, Радана, Аскольд, я.

Когда очередь дошла до моей подписи, Милорад подвинул лист и посмотрел мне в глаза.

— Госпожа Воронец, вы подтверждаете только факт присутствия при изъятии образцов. Не их окончательное значение.

— Я знаю.

— Хорошо. Значит, я лишний раз не старею.

Я подписала. Печать на запястье потеплела, но не вспыхнула. На бумаге проявился слабый серебряный контур. Живой. Неровный. Мой.

Милорад дал чернилам высохнуть и закрыл книгу.

— Теперь можно идти в зал. Кленецкий уже попытался объявить ваше отсутствие признанием уклонения от совета.

— У него быстрый язык, — сказала я.

— У него долгая практика.

Аскольд взял один экземпляр описи.

— Где они?

— Северный зал.

— Почему не советная комната?

Милорад посмотрел на него поверх очков.

— Потому что советная комната принадлежит дому Воронцов, а Северный зал — место приема внешних представителей. Кленецкий очень любит символы, когда они работают на него.

Аскольд ничего не сказал, но лицо его стало жестче.

Я спросила:

— Что еще он уже сделал?

— Потребовал отстранить генерала от рассмотрения дела как заинтересованную сторону. Потребовал передать вас под временное наблюдение канцелярского лекаря. Потребовал изъять все родовые вещи Ладожских до суда. И, разумеется, выразил глубокую обеспокоенность вашим здоровьем.

— Какой заботливый человек.

— Не советую говорить это в зале с такой интонацией.

— С какой можно?

— С еще более спокойной.

Я кивнула.

И пошла за Аскольдом в Северный зал.

Зал был огромным, холодным и слишком светлым.

Высокие окна выходили на внутренний двор, где снег лежал ровными полосами между черным камнем. По стенам висели штандарты северных домов: Воронцы, Морозные, Берестовы, еще несколько знаков, которых я пока не знала. В центре стоял длинный стол. За ним уже сидели люди.

Остромира Кленецкого я узнала сразу.

Не потому, что он выглядел страшно. Как раз наоборот. Он был безупречно спокоен. Мужчина чуть за пятьдесят, сухой, седой у висков, с аккуратной бородой и мягкими руками человека, который редко делает грязную работу сам. Темно-серый кафтан сидел на нем просто, но дорого. На груди — знак Высокой канцелярии: три вертикальные линии.

Те самые.

Он поднялся при нашем входе и поклонился Аскольду с точностью, в которой не было ни капли уважения сверх необходимого.

— Генерал Воронец. Госпожа Воронец. Рад, что дорога не ухудшила ваше состояние.

Голос у него был приятный. Ровный. Вежливый.

Степан сказал: “Голос вежливый”.

Я не стала отвечать сразу. Сначала посмотрела на тех, кто сидел рядом.

Ладислава Морозная — справа от Кленецкого, в светлом платье с меховой отделкой, спокойная, красивая, собранная. Белозар — ниже по столу, бледный, но уже не такой испуганный, как вчера. Управляющая дома Воронцов стояла у стены, не поднимая глаз. Двое пожилых мужчин с перстнями северных домов смотрели на меня с разной степенью недоверия. За спиной Кленецкого стоял канцелярский лекарь в темном кафтане.

Радана увидела его и тихо сказала:

— Вот теперь мне стало скучно.

— Почему? — спросила я так же тихо.

— Я уже хочу с ним спорить, а он еще не открыл рот.

Аскольд услышал, но не обернулся.

Он подвел меня к месту на противоположной стороне стола. Стул был приготовлен один. Для него. Не для меня. Очень тонкая мелочь. Очень показательная.

Аскольд посмотрел на стул, потом на ближайшего стражника.

— Второй.

Кленецкий мягко улыбнулся.

— Генерал, госпожа Воронец приглашена как лицо, по делу которого совет собирает сведения. Ей не обязательно занимать место за столом.

— Она займет место за столом, — сказал Аскольд. — И все ее слова будут внесены в протокол.

— Вы говорите как защитник.

— Я говорю как глава дома, в котором проходит заседание.

— Именно это и вызывает у совета обеспокоенность. Ваши личные обстоятельства могут повлиять на беспристрастность.

Аскольд не сел.

— Мои личные обстоятельства не подделывали печати в моем архиве.

В зале стало тише.

Кленецкий чуть наклонил голову.

— Громкое заявление для начала разговора.

— Поэтому я начал с него.

Стражник принес второй стул. Я села, не дожидаясь приглашения от канцелярии. Плащ сняла и положила на спинку, чтобы руки были свободны. Запястье оставалось закрытым рукавом, но я чувствовала знак под тканью.

Он был спокойным.

Пока.

— Прошу протоколировать, — сказала я.

Писарь Кленецкого поднял голову.

— Что именно, госпожа?

— С этой минуты — все. Включая порядок обращений, требования сторон и ваши отказы внести что-либо в запись, если они будут.

Кленецкий улыбнулся чуть шире.

— Вы быстро осваиваете правовой язык.

— Мне приходится. Им слишком часто пытаются связать руки.

Ладислава опустила глаза к столу. Уголок ее губ едва заметно дрогнул.

Кленецкий сел.

— Хорошо. Совет открыт. Предмет обсуждения: самовольный выезд генерала Воронца к месту опечатанного дела, участие обвиняемой Дарины Яровны Воронец, нарушение сохранности Северного маяка и вопрос о временной передаче госпожи Воронец под наблюдение Высокой канцелярии.

— Возражение, — сказал Милорад, входя в зал с папкой под мышкой.

Я не видела, как он подошел. Но была рада.

— Господин Сечень, вы не член совета, — заметил Кленецкий.

— Зато я правник дома Воронцов, а заседание проходит в доме Воронцов. Возражение по формулировке: госпожа Воронец не признана обвиняемой судом, а проходит как сторона дела. Самовольным выезд может быть назван только после установления, что запрет на осмотр был законен и доведен до главы дома.

Кленецкий посмотрел на него с усталой доброжелательностью.

— Милорад, ваши замечания всегда были обстоятельны.

— А ваши формулировки всегда были опасны, если их не читать до конца.

Один из пожилых советников кашлянул, скрывая реакцию.

Писарь внес возражение. Неохотно, но внес.

Кленецкий перевел взгляд на меня.

— Госпожа Воронец, прежде чем мы обсудим ваши новые... наблюдения, совет должен убедиться, что вы способны давать показания. Вчера вы пережили приступ печати, затем отравление неустановленным составом. Сегодня вас вывезли к месту трагедии. Любой заботливый человек усомнился бы в прочности ваших выводов.

Я посмотрела на него спокойно.

Вот он. Первый ход. Не “вы лжете”, а “вы слабы”. Не опровергнуть слова, а сделать так, чтобы их не считали словами.

— Тогда совету повезло, — сказала я. — У нас есть не заботливый человек, а целительница.

Радана вышла вперед.

— Я подтверждаю, что госпожа Воронец в сознании, ориентируется в месте и времени, понимает смысл задаваемых вопросов и способна давать показания.

Канцелярский лекарь поднял руку.

— С позволения совета, я хотел бы провести независимый осмотр.

— Нет, — сказала я.

Он моргнул.

Кленецкий мягко вмешался:

— Госпожа, отказ от осмотра может быть понят неверно.

— А попытка осмотреть меня лекарем канцелярии после того, как печать уже удерживали канцелярским составом, будет понята очень верно.

Лекарь побледнел.

Кленецкий не изменился лицом.

— Вы выдвигаете обвинение?

— Я сообщаю факт: вчера в мою комнату передали флакон с составом, который, по заключению Раданы Берестовой, совпадает по действию с прежним удержанием моей родовой печати. Флакон был запечатан подложной печатью целительницы. До этого моя печать была ограничена распоряжением Высокой канцелярии без уведомления дома Воронцов. Я не считаю разумным позволять канцелярскому лекарю прикасаться ко мне без свидетелей.