— Мой дом справится.

Она снова повернулась ко мне.

— Надеюсь, вы тоже справитесь, Дарина Яровна. После вчерашнего все очень обеспокоены вашим состоянием. Говорят, печать повела себя... необычно.

— Люди любят говорить, когда им не хватает документов.

— А вам их хватает?

— Пока нет. Поэтому я иду в архив.

Ладислава позволила себе удивление. Не настоящее, конечно. Аккуратно отмеренное.

— В архив? Простите, я думала, после всего случившегося вам назначат покой.

— Покой мне назначали уже достаточно долго.

— Не всегда покой бывает наказанием. Иногда это милосердие.

— Милосердие, которое лишает человека возможности защищаться, очень похоже на удобство для обвинителей.

Управляющая совсем перестала смотреть на нас. Служанки со шкатулками стояли неподвижно. Галерея, еще минуту назад проходная, стала сценой, но не той, которую хотела Ладислава.

Она сделала мягкий жест рукой.

— Вы стали резче.

— Я стала точнее.

— Не уверена, что точность спасает репутацию.

— Репутация умирает от слухов. Истина — от молчания. Я выбираю второе не убивать.

Ладислава смотрела на меня уже без притворного сочувствия.

— Красивые слова. Но Северный маяк погас не от слухов.

— Поэтому мне нужны факты.

— Факты уже есть. Печать, приказ, свидетели. Вопрос только в том, сумеет ли дом Воронцов пережить вашу попытку спорить с очевидным.

Я чуть наклонила голову.

— Вас очень заботит дом Воронцов.

— Северные дома связаны общими интересами.

— Настолько общими, что вы приехали с дорожными шкатулками до решения совета?

Ее улыбка стала неподвижной.

— Меня пригласили.

— Кто?

— Высокая канцелярия.

— А кто сообщил, что нужно брать вещи для размещения в южных комнатах?

Управляющая вздрогнула.

Ладислава не посмотрела на нее, но воздух между ними изменился. Значит, я попала не в центр, но в край.

— В доме Воронцов многие понимают, что скоро понадобится женщина, способная удержать порядок, — сказала Ладислава. — Не все можно решать приказами, генерал.

Последнее слово она адресовала Аскольду. И в ее голосе впервые проявилась личная нотка: упрек, привычка, уверенность в праве говорить с ним иначе.

Аскольд ответил ровно:

— Пока я сам решаю, кто и что удерживает в моем доме.

Мне не понадобилась его защита, но эта граница была важна. Не для моего самолюбия. Для всех, кто слушал.

Ладислава приняла удар без видимого ущерба. Она была опытной. Возможно, даже опасной именно этим: не ломалась от первого отказа.

— Как скажете. Я рада, что госпожа Воронец чувствует себя достаточно крепкой для архивов. Хотя после истории с кристаллами я бы на ее месте избегала синих оттенков. Люди суеверны.

Синих.

Я не шевельнулась.

В дневнике прежней Дарины было: “синий кристалл”. Официально при нас пока говорили просто о смене кристаллов у маяка. Ни Белозар, ни Милорад, ни Аскольд в моем присутствии не называли цвет. Может быть, цвет был известен всем. Может быть, нет.

Я решила проверить.

— Каких именно синих оттенков? — спросила я.

Ладислава чуть сузила глаза.

— Ваше платье, Дарина Яровна.

— Я о кристаллах.

— Я не военный мастер и не смотритель маяков.

— Но вы только что связали цвет моего платья с историей у маяка.

Она впервые ошиблась с паузой. Слишком короткой, почти незаметной, но достаточной.

— Вся столица говорит о синих огнях на границе, — сказала она.

Аскольд повернул к ней голову.

— На Северном маяке стояли красные кристаллы сигнальной линии.

Ладислава не побледнела. Не выдала себя так просто. Она только мягко усмехнулась, будто ей указали на мелкую неточность.

— Значит, слухи в столице стали еще глупее, чем я думала.

— Кто именно говорил о синих? — спросил Аскольд.

— Генерал, я не веду опись каждого разговора на дороге.

— Жаль.

В этом коротком слове было больше угрозы, чем в повышенном голосе.

Я смотрела на Ладиславу и впервые понимала, что она не просто женщина, которой выгоден мой развод. Она знала что-то о деле. Или слышала то, чего не должна была слышать. В обоих случаях ее приезд переставал быть неприятной семейной подробностью.

Ладислава поклонилась.

— Не задерживаю вас. Архивы требуют ясной головы. Надеюсь, у вас она сегодня достаточно ясна.

— Достаточно, чтобы запоминать чужие оговорки.

Ее взгляд стал холоднее.

— Тогда берегите память, Дарина Яровна. В вашем положении она может стать как защитой, так и приговором.

— Это зависит от того, кто боится, что я вспомню.

На этот раз она ушла первой. Управляющая поспешила за ней, служанки со шкатулками двинулись следом. Южные комнаты, видимо, придется оставить закрытыми.

Когда шаги стихли, Аскольд произнес:

— Вы намеренно спровоцировали ее.

— Нет. Я дала ей договорить.

— Это иногда опаснее.

— Для кого?

— Для всех участников.

Я посмотрела на него.

— Вы знали, что она приедет?

— Знал о представителе совета. Имя мне сообщили утром.

— И не сообщили, что она собиралась занять южные комнаты?

— Нет.

— В вашем доме слишком много людей решает за вас.

Он не рассердился. Плохо. Я уже начинала понимать: настоящий гнев Аскольда был не громким, а собранным.

— В моем доме слишком много людей решило, что я уже сделал выбор, — сказал он.

— А вы сделали?

Он не ответил сразу.

За окнами галереи снег усилился. На стекле таяли мелкие капли. Где-то внизу наставник снова давал команду молодому дракону, и крылья с глухим хлопком ударили по воздуху.

— Вчера — да, — сказал Аскольд. — Сегодня я проверяю, не выбрали ли за меня.

Честный ответ. Не тот, от которого становилось тепло. Но тот, с которым можно работать.

Мы продолжили путь.

Западная часть крепости была старше основной. Камень здесь казался темнее, ступени ниже, потолки тяжелее. У дверей стояли стражники не в парадной форме, а в рабочей: короткие мечи, кожаные наручи, перчатки с металлическими вставками. Архив, похоже, охраняли не хуже оружейной.

Перед последней дверью нас ждал Милорад. Рядом с ним переминался с ноги на ногу невысокий мужчина в коричневом кафтане, с редкими светлыми волосами и лицом человека, который предпочел бы всю жизнь прожить среди полок, лишь бы люди не задавали ему вопросов.

— Фадей Ромич, хранитель малого архива, — сказал Милорад.

Фадей поклонился так низко, что едва не уронил связку ключей.

— Госпожа Воронец. Генерал.

Голос у него был тонкий, испуганный.

Я сразу подумала: он знает больше, чем хочет. Или видел то, что теперь пытается не помнить.

Аскольд подошел к двери.

— Открывайте.

Фадей зашуршал ключами. Сначала обычный замок. Потом второй, с серебряной накладкой. Потом Милорад приложил к узкой пластине правовой знак дома. Наконец Аскольд снял перстень и коснулся им темного круга в центре двери.

Камень внутри тихо щелкнул.

Я невольно посмотрела на его руку.

Без перстня палец казался странно обнаженным. Почти личная деталь в месте, где все было построено на власти и печатях.

Дверь открылась.

Из архива пахнуло сухой бумагой, кожей переплетов и холодной пылью. Запах был другим, чем в моем судебном кабинете, но все равно знакомым. Не дом. Не безопасность. Но место, где вещи, однажды записанные, могли пережить тех, кто пытался их спрятать.

Фадей вошел первым и зажег лампы. На длинных столах лег ровный белый свет. Вдоль стен тянулись шкафы с решетчатыми дверцами. На каждой — таблички: “Приказы”, “Поставки”, “Северные посты”, “Личные дела”, “Кристаллы и маяки”, “Канцелярская переписка”.

Я остановилась у последней.

— Начнем с журнала посещений, — сказала я.

Фадей замер.

— Госпожа?

— Прежде чем читать документы, я хочу знать, кто их трогал.

Милорад одобрительно хмыкнул.

Аскольд посмотрел на хранителя.