Он хмурится. Я раскрываю папку и пододвигаю к нему лист. Копия свидетельства о рождении. В графе «отец» — мой сын. Алексей Григорьевич Оводов.

Гриша вглядывается в документ, потом переводит взгляд на меня:

— Что это за херня?

— Свидетельство. На Богдана. Видишь, отец — Лёша. Ты теперь официально дедушка. Поздравляю.

— Ты врёшь. Я сделаю тест ДНК.

— Не утруждайся. Я уже сделала, — я достаю из той же папки второй лист, кладу рядом. — Вот экспертиза. И тоже отец — Алексей. А ты, Гриш, здесь вообще не фигурируешь.

Он хватает бумаги, впивается в них глазами. Я вижу, как дрожат его пальцы. Вижу, как он ищет несостыковки, подделку, ошибку.

— Но группа крови… — бормочет он.

— Ошибка лаборатории, Гриш, — говорю почти с жалостью. — Они просто перепутали группу крови, когда брали анализ в роддоме, представляешь? Такое бывает, а я и не знала. Панику подняла, вам скандал учинила.

Он поднимает на меня глаза. В них плещется ярость — густая, тёмная.

— Вот смешно вышло, — продолжаю спокойным голосом, — Богдан тебе и не сын вовсе, а разводимся мы всё равно. Только не потому, что ты мне изменил. А потому что ты, Гриша, — жалкий и ничтожный человек. На которого я потратила тридцать пять лет. И не потрачу больше ни минуты своей жизни.

Он медленно встает, стул с грохотом катится назад.

— Думаешь, переиграла? — шипит. — Думаешь, бумажками своими отгородилась?

Оводов хватает меня за руку. Пальцы сжимаются так, что я вскрикиваю.

— Ничего у тебя не выйдет, сука. Я тебе жизни не дам. Ни тебе, ни твоему драгоценному Богданчику. Хочешь воевать? Будет тебе война. Только не жалуйся потом, что проиграла.

Он сжимает всё сильнее. Я пытаюсь вырвать руку, но он держит меня, как клещами. В глазах у него — безумие. Настоящее, какое я видела только в страшных фильмах.

— А ну отпусти её, урод плешивый! — раздаётся от двери.

Гриша вздрагивает и оборачивается. В проёме стоит Нюра. В пуховике нараспашку, красная, щёки пылают, глаза горят.

— Анна Петровна, — цедит он, — иди куда шла, там алкаш твой тебя небось заждался уже.

Он сжимает пальцы, я вскрикиваю от боли.

— А мне можно? У меня алкашей нет. — раздаётся другой голос.

Галя, наш юрист, проталкивается мимо Нюры. Она в очках, с папкой, маленькая — но смотрит на Гришу так, будто он таракан, которого сейчас раздавят.

Я смотрю им за спины. Весь дверной проём заполнен. Мои девочки. Весь коллектив! Они стоят плотной стеной. Нюра, Галя, Лена, Рита, Марина, Ольга, даже уборщица Валентина Степановна. И смотрят на Гришу с такой ненавистью, что он невольно отпускает меня.

— Не пойму, ты Бога совсем не боишься? — Нюра делает шаг вперёд. — На женщину руку поднял? А ну-ка отойди от неё.

— Это вас не касается, — рычит Гриша, — а только меня и моей жены.

— Бывшей, — поправляю я просто.

Гриша дёргается ко мне, но Нюра преграждает ему путь.

— А я вот по какому вопросику, товарищ полковник, — она упирает руки в боки. — Помнишь, ты нас из очереди на квартиру три года назад вычеркнул? Я подумала, это ведь тогда не очень законно было.

— У тебя сын на пенсию раньше срока ушел. И муж пьет.

— На пенсию Тема ушел по состоянию здоровья. — Нюра улыбается. — А Андрюха месяц как в завязке. А даже если и нет, у нас полстраны пьёт. Юридически всё было оформлено правильно. А ты своё решение продавил в обход комиссии. Думаешь, не всплывёт?

Гриша открывает рот, но Галя не дает ему сказать:

— Не говоря уже о том, как ты на прошлой неделе подмахнул тендер на поставку. И если поднять вопрос, то будут разбираться, зачем ты это сделал.

— А мне ты в прошлом году на корпоративе за задницу ущипнул, — выплывает вперёд Рита. — Вот так, — она показывает двумя пальцами, — взял и ущипнул. А это между прочим харасмент.

Гриша смотрит на нас с отвращением.

— И что? — шипит он. — Думаете, я вас боюсь? Кто вам поверит?

— А я, — Нюра поднимает руку с телефоном, — записала весь ваш разговор. И про детдом, и про то, как ты Ирине Евгеньевне руку выкручивал, и как угрожал. Хочешь — в прокуратуру отправлю? Или сразу в Москву? Как думаешь, это ускорит получение генерала, а?

Он замирает. Смотрит на телефон. Потом на меня. Потом на Нюру. Обводит всех нас глазами.

— Суки, — выдыхает он. — Все вы бабы — суки.

— Пошёл вон, — говорю тихо, и устало закрываю глаза.

Я победила!

Нет. Мы победили!

Ноги подкашиваются. Я опускаюсь на пол прямо там, где стояла. Меня трясёт. Слёзы текут по щекам.

— Девочки, — шепчу я.

— Ир! — Нюра падает рядом, обнимает. — Ну, ты чего?

— Ну, всё, всё, — Галя присаживается с другой стороны, гладит меня по голове. — Ушёл твой полковник. И не вернётся.

— А если вернётся, — доносится голос Риты, — Мы ему такое устроим, мы ему… уууух!

Она трясет кулаком в дверной проем, а мы смеемся. Сначала тихо, потом громче. Хохочем, так, как никогда раньше.

— Ты как? — Нюра заглядывает в лицо. — Рука болит?

— Нормально, — отвечаю.

— Я как увидела, что этот к тебе пошёл, сразу весь баб-батальон развернула, — Нюра улыбается, откидывая волосы со лба. — Мы ж не просто так работаем. Мы — сила.

— Нюра, — говорю тихо, — ты прости меня, пожалуйста.

— За что?

— За квартиру эту, дурацкую. Я правда хотела сделать все правильно.

— Да проехали, — она отмахивается. — Если бы не тот случай, сын бы так и не начал чесаться. А теперь в Самару к сватам едут, он там бизнес хочет открывать. Наконец-то от маминой сиськи оторвался, здоровый лоб. А нам с Андреем вдвоём в нашей берлоге — она улыбается, — как в санатории.

Я вытираю слёзы ладонью. Смотрю на своих девочек и не могу сдержать улыбку.

— Ещё месяц назад, — говорю, когда все замолкают, — я думала, что всё. Нет у меня больше семьи.

Обвожу их взглядом.

— А она у меня вон какая большая.

Нюра хлопает меня по коленке.

— А ты сомневалась, генеральша?

И мы смеёмся. Сидя на полу в офисе, вот так прижавшись друг к другу, такие разные, но единые вместе женщины.

Зима наконец сдалась. Снег осел, почернел, сполз с крыш и теперь лежит только в тени, под забором, грязный и ноздреватый, в то время как по карнизам уже бьёт капель.

Я сижу на кухне, подобрав ноги под себя, и с наслаждением уплетаю макароны, которые для меня сделал Витя. Он заставляет называть это пастой, я сопротивляюсь, но только чтобы его позлить.

— Точно не будешь? — в третий раз спрашиваю у Катаева, указывая взглядом на тарелку.

Тот качает головой. Он крутит в пальцах чайную ложку, то положит, то снова возьмёт. Обычно он так не делает. Обычно он сидит уверенно, вальяжно положив руку на спинку стула, и хитро смотрит на нас с Богданом. А сейчас тихий, как на экзамене.

— Ира, — говорит он наконец, и ложка звякает о блюдце. — Меня переводят.

Я медленно киваю.

— Куда?

— Обратно в Москву.

На кухне становится тихо.

— Вить… — я отвожу взгляд.

Он ждёт.

Это неожиданно. То есть — нет, этого следовало ожидать, такие, как он, не засиживаются в гарнизонных больницах, но сейчас… Сейчас, когда всё только начало устаканиваться, когда мы только-только стали привыкать друг к другу…

— Когда? — спрашиваю, не поднимая глаз.

— Как можно скорее, но у меня есть возможность растянуть перевод до лета.

Я киваю. Просто киваю. Говорить тяжело. Горло снова сдавливает спазм.

— Конечно, надо ехать. Тем более, что ты так и не привык к нашим холодам. Просто это так неожиданно, я даже не представляю, как буду справляться без тебя.

Витя подаётся вперёд, ставит локти на стол.

— А как я без вас?

Без вас. Без меня и Богдана.

— Вить… — голос дрожит.

— Подожди, — он выставляет ладонь. — Не перебивай, я и так волнуюсь.

Он хмурится. Смотрю на его кустистые брови, которые сейчас сведены к переносице, на открытый взгляд, на сильные, с мозолями руки, на всего него, невыносимого, смешного, и такого правильного Виктора, и уже скучаю. Так сильно, что выть хочется!