Нюра краснеет и, пробормотав что-то про пирожки, которые жарила на всех с утра пораньше, садится за свой стол. Ловлю на себе еще более неодобрительные взгляды, беру чашку и выхожу в уборную, чтобы помыть ее, а на самом деле привести себя в порядок.

Да, Ирина Евгеньевна, сдаешь. Расклеилась из-за какого-то опоздания своей подчиненной.

О том, что причина моего состояния вовсе не Нюра, которая всегда опаздывала, и не девочки, я стараюсь не думать.

Дохожу до конца коридора, когда до меня доносится шепоток за поворотом.

— Кажется, генеральша совсем с катушек слетела. Рабочий день с девяти ноль-ноль...

Кто-то передразнивает меня. Девочки хихикают.

— Ой, да хватит вам, — раздается голос Нюры. — Не трогайте уже ее.

— А давно ты у нас такая добрая? — Хохочет Лена из бухгалтерии. — Сама же первая всегда…

Что Нюра делала первая, я не слушаю. Выхожу из-за угла под оглушительное молчание этих сплетниц и, не сказав ни слова, возвращаюсь обратно к себе.

Зачем? Зачем мне что-то говорить в ответ? Оно того не стоит. Просто я в очередной раз убеждаюсь, что, может, не так уж была неправа, когда решила не заводить подруг.

Вечером ко мне подходит Нюра:

— Ирина Евгеньевна, ты это, может домой вместе пойдем? По пути же...

— Не нужно, — отвечаю я, не поднимая глаз. — Я на машине.

Нюра стоит еще пару секунд, вздыхает и уходит. За ней тянутся остальные, пока я не остаюсь совсем одна.

Возвращаюсь обратно с тяжелым сердцем. Издалека, еще с угла дома, вижу, что свет в наших окнах не горит. И это снова колышет старую боль. Темные окна. Пустая квартира. Раньше там горел свет, было тепло, ярко, весело. Теперь — ничего.

Дома все осталось по-прежнему. Даже комод. Я так и не задвинула ящик, на дне которого сиротливо лежит детский носок. Беру его в руки и замираю. Я скучаю по Богдану. Очень. Нестерпимо. Я понимаю, что он мне не внук, что в его жилах течет кровь человека, которого я сейчас ненавижу, и женщины, которая меня предала. Но я ничего не могу с собой поделать. Я люблю этого мальчика.

И как несправедливо, что судьба забрала его у меня! Нет ни его самого, ни его фотографий, игрушек, вещей. А Оводова — есть. Он весь остался здесь!

Но почему? Это ведь он виноват! Он начал! Он сотворил это с нами!

Недолго думая, я закатываю рукава. И, как есть, не переодеваясь, принимаюсь паковать вещи Гриши. Я так часто переезжала с ним… за ним… Так часто собирала чемоданы, что сейчас действую на автомате. Сложить. Убрать. Застегнуть. Перемотать скотчем. Руки работают быстро, пока голова плавает в вязком киселе из воспоминаний. Я включаю какой-то фильм, выкручиваю громкость на максимум, чтобы голоса актеров заглушили голоса у меня в голове.

Поэтому и не слышу, ни как провернулся ключ в замке, ни шагов по коридору.

Опомнилась, только когда дверь в спальню открылась.

На пороге стоит Наташа. Осунувшаяся, с темными кругами под глазами, в том же свитере, что и вчера. Она прижимает к груди сонного Богдана. Мальчик цепляется за маму пальчиками и испуганно жмется к ней, будто чувствует, что случилось что-то неладное.

— Ирина Евгеньевна, — Наташа сглатывает. Голос у нее был сиплый, сломанный. Раньше она называла меня мамой. — Я звонила, но вы не ответили. И вот... Можно мы переночуем здесь? Один раз, клянусь, и вы больше нас не увидите. Нам с Богданом совсем некуда идти.

Я молчу, но не потому что раздумываю, просто… Мне трудно и больно видеть Наташу и Богдана. Особенно его.

— Я пыталась найти гостиницу, — тихо шепчет Наташа, но нашла только на трассе, а нас не выпустили, комендантский час. Мы сможем только завтра уехать.

Богдан кивает головой в такт маминым словам, будто понимает, о чем та говорит. Разморенный, с красными от мороза щеками, он похож на советского пупса.

А еще, на моего сына.

И, конечно же, на моего мужа. То есть, своего отца.

Сглатываю, отворачиваюсь в сторону и отвечаю:

— Ты можешь переночевать у меня, только если все расскажешь…

Наташа вздрагивает, но кивает. Богдан что-то лопочет, стараясь привлечь мое внимание, но я не смотрю на него. Вернее, смотрю, но не вижу.

Ничего не вижу, кроме пелены соленых слез перед глазами.

На самом деле бы впустила Наташу с сыном и без условий. Ни за что не допустила бы, чтобы Богдан ночевал на вокзале или в дешёвом отеле на трассе, где останавливаются дальнобойщики. Но об этом я ей не скажу. Пускай думает, что свое пребывание здесь ей придется отработать честностью.

- Он спать наверное хочет, — с момента как я все узнала, не могу называть Богдана внуком, — иди, уложи, а потом вернешься и поговорим.

Наташа уходит в спальню, и я слышу, как тихо скрипит дверь, как шуршит одеяло, как она поет колыбельную, которой я ее научила. Ту самую, что я пела когда-то Леше, а потом и Богдану.

Там высоко, высоко кто-то пролил молоко,

И получилась млечная дорога,

А вдоль по ней, вдоль по ней

Между жемчужных полей

Месяц плывет, как белая пирога.

А на луне, на луне,

На голубом валуне

Лунные люди смотрят, глаз не сводят,

Как над луной, над луной

Шар голубой, шар земной

Очень красиво всходит и заходит.

Закрываю дверь на кухню и включаю чайник, надеясь что его шум хоть как-то перебьет дурацкую песню.

Когда чай заваривается, сажусь за стол и грею ладони о горячий бок кружки.

Дверь скрипит снова — на этот раз осторожно. Наташа появляется в проёме, замирает и смотрит на меня.

— Я войду? — спрашивает тихо.

Я поднимаю глаза.

— Господи, какая почтительность. Что-то когда ты с моим мужем спала, разрешения у меня не спрашивала.

Наташа густо заливается краской и отворачивается к плите. Наливает себе чай, садится напротив и прячет лицо за большой синей кружкой.

Мы молчим.

— Завтра мы уедем, — произносит она, наконец. — Вы нас больше не увидите.

Я не спрашиваю куда, но она сама поясняет:

— В Усть-Каменогорск. Там от папы квартира осталась. Это лучше, чем здесь искать, а служебное мне все равно не положено.

Я равнодушно жму плечами.

— И к чему такие сложности? Могла попросить Оводова. Он не бедствует, снял бы тебе квартиру.

Наташа опускает лицо вниз и молчит. Через какое-то время на кухне раздаются тихие всхлипы.

— Я молилась, чтобы этот ребенок был от Леши. Я так этого хотела, что даже не рассматривала другие варианты.

— А были другие варианты? Помимо моего сына и мужа? Это интересно.

— Ирина Евгеньевна, не надо, — жалобно просит Наташа, и я останавливаюсь. Но ненадолго, потому что на языке так и свербит вопрос.

— Как это случилось?

Наташа всхлипывает. Вытирает рукавом красный, распухший от слез нос.

— Когда Лёша… уехал, я ничего не знала и не понимала. Мне было очень страшно. От него никаких новостей, в городе вообще тишина, даже спрашивать что-то было боязно. Я постоянно смотрела новости, а там… одно хуже другого. Не знаю, чем я думала, наверное, нужно было позвонить вам, но я решила, что у Григория Андреевича будет больше информации, как никак он тоже военный. Я позвонила и попросила о встрече, он сказал, что я могу подойти в штаб после работы. Когда я его увидела… на нем лица не было от нервов. Но он все равно смог меня поддержать, и нам обоим стало легче, когда мы поговорили.

Наташа запинается, и добавляет:

— В тот раз мы только говорили, клянусь!

— Понятно. Но одним разом все не ограничилось, видимо?

Наташа молча машет головой.

— На следующий день он позвонил мне сам. Предложил держаться вместе, чтобы было не так плохо. Я снова приехала к нему и просто сидела, пока Григорий Андреевич работал. Мне становилось лучше, когда я смотрела на него, ведь он так похож на Лешу. Я убеждала себя, что это Леша и есть, только повзрослевший, возмужавший. Что я дождалась его, и мы прожили долгую, счастливую жизнь вместе, прямо как вы. — Она подняла на меня красное от слез лицо. — А потом… Я не знаю, как так вышло. Я плакала, а он обнял меня, погладил по спине, и…