Дрожу. В горле ком. Слава Богу, хватает выдержки не разреветься прямо тут, посреди собственного двора.

За спиной — двери моего подъезда. Впереди — снежная стена и темные, едва различимые силуэты пятиэтажек, которые тоже дрожат в этом месиве. Я знаю наш город, как свои пять пальцев. И меня в городе тоже все знают.

Но мне некуда идти.

Господи, здесь же ничего нет! Ни ресторанов, ни даже круглосуточных магазинов, где можно было бы укрыться от снега. А те два, что работали до восьми, уже закрылись.

Гостиниц нет.

Родственников — нет.

Подругами тоже не обзавелась за те пять лет, что мы тут. Да что там, пять — за всю жизнь!

Это был мой осознанный выбор. Жена офицера не может позволить себе болтовню на скамейке с соседками. Знаю я этих соседок... Скажут что-то не то, увидят что-то лишнее. А потом пойдут слухи. А где слухи, там и сплетни, зависть, пересуды.

А мужу это ни к чему. Моей семье — ни к чему.

Гарнизоны менялись один за другим. И везде я делала одно и то же: налаживала быт, ухаживала за мужем, растила сына, ходила на работу и… держала дистанцию со всем окружающим миром.

И вот к чему это привело...

Пальцы окоченели от холода. Дую на них, тру, прикладываю к щекам. Чтобы хоть как-то согреться, шагаю от одного подъезда к другому, всё дальше уходя от своего.

— Ирина Евгеньевна, ты, что ли? — слышу вдруг высокий, с надрывом, голос Нюрки — заполошной Анны Петровны из бухгалтерии, которая вечно суетится, охает, ахает и тащит на работу пирожки с капустой. Вот и сейчас идет откуда-то с пакетами в руках. — Ты чего на улице в такой мороз?! — подходит ближе, подставляя раскрасневшееся лицо под слабый фонарь. — Случилось что?

Я открываю рот. Надо же что-то сказать. Но что? Правду?

Ну, нет...

Не так. И не ей.

— Гриша на дежурстве. — Заставляю себя улыбнуться. — А Наташа с Богданом к подружке уехали, с ночевкой. Я в магазин, представляешь, вышла, ключи и телефон дома оставила. Пришла, а дверь закрыта.

Нюра смотрит на меня внимательно. Не пойму по её глазам, верит, не верит...

— Ох, ты ж... — но вопросов не задает. — Так пойдем ко мне. Переждешь.

— Не стоит, я...

— Пойдем-пойдем! — говорит она просто. — Не на улице же торчать.

Я хочу отказаться. Честно, хочу. Потому что мы с Нюрой — не подруги. Особенно с ней. Слишком она громкая, слишком бестактная, слишком... Всё в ней слишком не моё.

Но на улице минус двадцать.

И сказать «спасибо, я лучше их здесь подожду» — идиотизм.

Пальцы уже не гнутся. И губы, кажется, сейчас треснут. И этот чертов снег все никак не заканчивается!

— Спасибо, — соглашаюсь.

Прихожая у Нюры такая узкая, что мы входим по одному. Кухня — пять метров, не больше. Я вижу это сразу, потому что она не закрыла дверь. Виден стол, две табуретки, небольшой холодильник, край занавески.

— Проходи, раздевайся, — снимает пуховик, вешает на крючок.

Пытаюсь расстегнуть шубу, но пуговицы сидят в петлях, как приклеенные. Кожа на руках красная, опухшая, пальцы не слушаются. Чувствую себя беспомощной. Отвратительное ощущение.

От злости резко дергаю, и верхняя пуговица отлетает на пол.

— Черт, — выпаливаю тихо.

Нюра оборачивается, замечает.

— Давай помогу. — Наклоняется вниз, шарит рукой в темноте и протягивает мне пуговку. — Да тут ерунда совсем, пришить две минуты. Чаю попьем и починим твою шубеху. Ну, чего стоишь, иди, давай руки мыть. А я пока чайник поставлю.

И косится на дверь у стены, чтобы мне было понятнее, куда идти.

Ванная...

Здесь и слово такое неуместно. Тут так тесно, что даже узкая душевая кабинка не поместилась. Но отдаю должное, Нюра или те, кто жил в квартире до нее, нашли хорошее решение проблемы и сделали кабинку сами, огородив крохотное пространство стенкой из плитки и повесив красивую занавеску.

Нюра замечает мой взгляд и хохочет:

— Ага, пришлось колхозить душ, а то в наших домах эти умельцы сделали слив прямо над унитазом. Моешься и сразу какаешь — очень практично.

Я улыбаюсь, хотя мне не смешно.

— Зато, с такими габаритами душевой ты всегда останешься стройной.

— Ага, а не то жопой в двери застряну. Такой себе плюс. Ладно, мой лапы — и ужинать, ты там голодная, небось?

— Нет, что ты, я же только из дома.

Стараюсь не забыть собственную легенду. И хоть желудок урчит от возмущения, я не могу себе позволить объесть соседку. Несмотря на чистоту в квартире, бедность ее хозяев очень заметна.

Когда за Нюрой закрывается дверь, я наконец остаюсь одна.

Задерживаю дыхание и медленно, будто уже догадываюсь, что мне не понравится то, что увижу, поворачиваюсь к раковине. Там, прямо на уровне лица висит зеркало.

Смотрю на свое отражение. Седая прядь выбилась из пучка. Глаза красные. Нос распух.

Господи, какая старуха!

И от этой мысли мне становится смешно. Ну, да, а кто ты Ир? Старуха и есть. Кожа уже не такая гладкая и упругая. Седые волосы, и если это еще можно камуфлировать, то глаза уже не спрячешь. Грустные, с глубокими морщинами вокруг, они будто и не мои вовсе. Они будто… погасли с тех пор, как пропал мой Леша.

А теперь, когда поверх незажившей раны в меня выстрелили снова, не знаю, выстою ли, выживу ли вообще.

Гриша. И Наташа. Самые близкие люди, семья…

Стараюсь не думать об этом, действую машинально, лишь бы не упиваться собственной болью.

Открываю кран с красной пимпочкой, осторожно подставляю ладони под струю. Тут же тысячи иголок впиваются в каждую фалангу, в каждый сустав. Вода сначала ледяная, потом теплая, потом горячая. Больно. До слез. Но одновременно так хорошо, что от удовольствия я жмурюсь. Тепло поднимается от кистей выше, по запястьям, разливается по плечам.

Время словно останавливается.

Понимаю, что не хочу отсюда выходить отсюда. Не хочу возвращаться обратно. Всё, чего я сейчас хочу — просто стоять в этом тесном, пропахшем сыростью помещении и чувствовать, как оттаивают кости.

— Ирина Евгеньевна, чай готов!

Выключаю воду, вытираю руки о чужое, жесткое полотенце. Выхожу на кухню. Маленькая, да. Хотя какой она еще может быть, это же малосемейка! Здесь все — крохотное, почти кукольное.

Но несмотря на габариты, тут уютно. Видно, что хозяйка делает всё для этого. Кружевные занавески с вышивкой, скатерть в тон. Обои, правда, староваты. Да потолок уже посерел весь...

Нюра уже налила чай в пузатые кружки. На столе — тарелка с печеньем и варенье в розетке.

— Вот сюда, тут теплее, — сажает меня спиной к батарее, которая пышет жаром.

Я делаю глоток. Чай горячий, сладкий. Греет изнутри. Уже второй раз за то короткое время, что я тут, закрываю с наслаждением глаза.

Нюра молчит. И это странно. Обычно она трещит без умолку, а тут сидит, прихлебывает, и ничего не спрашивает.

— Мило тут у вас, — говорю я, чтобы нарушить тишину.

— Угу, — откладывает кружку, тянется к печеньям. Кладет одно мне, второе себе на блюдце. — Только тесновато, конечно. Вот кухонька и две спальни. Сын с женой и внучкой в одной, мы с Андрюхой в другой, живем да молимся, чтобы Таня пока не беременела. Сказку про рукавичку помнишь? Вот-вот, тоже, кажется, что здесь все скоро лопнет.

Я киваю, откусываю печенье. Мне нечего сказать.

— А мы же на расширение подавали, — продолжает Нюра и внимательно смотрит мне в глаза. — Года три назад. Помнишь? Твой муж тогда нам красный свет дал. Ну, то есть, не он, конечно, комиссия…

Она произносит это так обыденно, а у меня внутри все ухает.

Помню, конечно. Заявка их лежала у Оводова на столе с неделю. Он и так ее смотрел и эдак, а в конце не выдержал, и как оно часто бывало, обратился ко мне за помощью. Муж у Нюры — подполковник. Но пьет. Все знают, что пьет. И сын с военной службы соскочил после незначительной травмы, оформив себе чуть ли не инвалидность. Тоже все знают. А льготы получил полные. Деньги большие. Могли бы и так расшириться. Но всё промотали.