— Богдаш, ну хватит тянуть в рот всякую гадость, — мягко убираю из рук внука погремушку. Где он ее только нашел? В нашей больнице, сколько себя помню, игрушек не было.

Врач, мужчина за пятьдесят с темными кустистыми бровями, задумчиво кусает ручку:

— Тянуть в рот всякую гадость — прямая обязанность ребенка. Если бы ваш мальчик этого не делал, тогда бы стоило волноваться, а так, пусть тянет, раз душа просит.

— Но не в больнице же.

— И здесь тоже, представьте себе.

Недоверчиво смотрю на доктора, у которого душа тоже кое-чего да просит, вон весь колпачок от ручки изгрызен. Поймав мой взгляд, врач поднимает брови, отчего те топорщатся как щетки.

— Не представляю. И вообще, не понимаю, откуда эта игрушка взялась! Богдан, ну не трогай, я тебя прошу, — внук бульдожьей хваткой вцепился в непонятную тарахтелку и не отдает.

Врач хмурится, но смотрит не на моего мальчика, а на меня.

— Из магазина взялась. Выбор у вас, конечно, скудный, но не могу же я без игрушек, раз мне таких мальков на прием приносят. Да, малек? — и он подмигнул Богдаше.

Понятно. Новенький. Не местный, и судя по осанке даже не военный. Тогда странно, каким ветром его занесло в наш закрытый гарнизон.

— Это все, конечно, очень интересно, но нам бы вакцину…

— Ах, вакцину… А я думал, вы так зашли, справиться о делах нового у вас человека.

— О делах я справляюсь дома. У мужа. — Сразу обозначаю свои границы. И для надежности добавляю: — Полковника Оводова.

— Понял, — врач примирительно поднимает руки: — больше не пристаю. Сражен вашим строгим взглядом и обещанием кары от полковника Оводова, кто бы это ни был. Ладно, Богдан, иди к дяде, осматривать тебя буду. Ого, какой богатырь.

Я не без гордости смотрю, как мой мальчик ловко пересел на руки доктора. Большой, сильный и бесстрашный, один в один как его папа.

Он даже не плачет, когда врач делает ему прививку — болючий укол в пухлую, сладкую ножку.

— Ты у нас боец, да, Богдаш? Будущий военный?

Непроизвольно сжимаю зубы, да так, что те скрипят. Доктор вскидывает на меня кустистую бровь и смотрит так пристально, что хочется объясниться:

— Богдан военным не будет.

— Понятно.

Он отворачивается, что-то отмечает в карточке, а у меня лицо жаром пышет и сердце заходится, как бешеное. Господи, и надо было ему такую глупость ляпнуть! Военным! Ну, нет! Хватит с меня военных! Я на своем веку и по гарнизонам помоталась, и белых рубах накрахмалила на целую роту! А сколько ночей не спала, пока ждала мужа, а потом и сына с дежурства. И думала, что вот она, непростая доля жены и матери военных. Глупая была. Не знала, что будет дальше.

А дальше был страшный для нас всех 2022 год. И звонок от Лешкиного командира — пропал без вести. Пустая фраза, которая дает такие же пустые надежды. Пропал, как будто потерялся, а раз так, то его же можно найти, верно?

Только летчики, да еще и такого класса, как мой Лешенька потеряться не могут.

И искать его тоже никто не стал.

Сглатываю подступивший ком. Слезы душат, но я оказываюсь сильнее. Хватит уже, все глаза тогда выплакала. И если бы не Наташа, Лешина девушка, и не новость о том, что она ждет малыша, то я бы, наверное, так и ушла вслед за сыном.

Так что нет, Богдан военным не будет. Кем угодно, только не им, это уж я обещаю.

— Богдан, да ты непростой мальчик. И имя редкое, и группа крови. — Слова доктора вырвали меня из оцепенения. Я еще крепче обнимаю внука и безвольно, как кукла, киваю. — Четвертая, это тебя, небось, папка наградил?

— У его отца вторая, — говорю как по написанному.

— Ну, значит от мамы подарок.

— И у Наташи вторая, — Знаю точно, потому что не раз мы с Гришей шутили, что Леша выбрал себе девушку так похожую на меня. И лицо такое же скуластое и цвет волос, и даже группа крови. Что-то нехорошее колет в груди. Этот диалог вызывает во мне тревогу. Что-то тут не так, вот только не могу понять, что?

Вот и доктор хмурится, отводит взгляд в сторону.

— Ну… Значит от других родственников досталось, — и голос у него при этом такой, что удавиться хочется.

Смотрю на Богдана, вглядываюсь в родные до боли черты — лоб, брови, нос с широкими дугами и даже глаза — все один в один как у Леши. Он же вылитый Оводов, наша порода! От Наташи ему ничего не досталось, настолько Богдан похож на Лешу и на Гришу — своего деда.

И тут я на секунду глохну.

Слепну.

И даже перестаю дышать.

Потому что точно знаю, у кого еще такая редкая группа крови. Всего три процента населения, как любил хвастать муж.

— Доктор, — голос хрипит, как у прокуренной бабки, — а скажите, если у мамы и папы вторая группа крови, то… ну, чисто теоретически, может у ребенка быть четвертая?

— На своей практике я такого не встречал.

— Понятно, — говорю, а пальцы цепляются за кофточку Богдана так крепко, будто это единственное, что держит меня здесь… Будто если отпущу, то упаду навзничь. — А если… Если у его отца четвертая отрицательная группа крови. То…

— Если у отца четвертая, — спокойно, будто маленькой объясняет врач, — а у матери вторая группа крови, то у ребенка может быть вторая, третья и четвертая. Только не первая. Чтобы это знать, не нужно быть врачом, достаточно не прогуливать биологию в школе.

— Я не прогуливала, — киваю я и мысленно добавляю: «И зря».

Потому что тогда я бы не узнала, что мой муж и моя невестка, девочка, которую я считала дочерью, совершили грех. И что все это время они врали мне. Вероломно и нагло, глядя прямо в глаза.

Богдан, разморенный от духоты больницы, зарывается носом у меня в свитере и засыпает. Мой малыш вмиг становится таким тяжелым, что у меня вдруг подгибаются ноги. Я обхватываю его и иду к выходу, а у самой в голове стучит одна мысль:

«Не выдержу. Не по силам мне ношенька».

Когда я оказываюсь в проходе, доктор окликает меня.

— Ирина, простите, не запомнил как по отчеству…

— Евгеньевна, — губы потрескались и тянут противной болью.

— Ирина Евгеньевна, мне очень жаль.

Впервые за все это время он говорит со мной нормально. Не как циничный, все повидавший эскулап, а как обычный человек. Как мужчина.

— Мне тоже, — единственное, что я могу сказать, перед тем, как за мной закрывается дверь.

Хорошо, что Богдан спит. Стараясь не скрипеть половицами, несу его в детскую. Укладываю в кроватку из дубового массива с кружевным балдахином, который я с любовью расшила к выписке из роддома его именем.

Богдан.

Ребенок, данный мне Богом в самый страшный момент. Мой смысл жизни. Спит себе и не знать не знает, что прямо сейчас у меня рушится всё, что я считала незыблемым.

Неужели, Гриша мог такое сделать? Неужели они оба могли?..

Накрываю одеяльцем. Выскальзываю из комнаты. Секунду стою в коридоре, прижавшись лбом к прохладному косяку. Пытаюсь вдохнуть, но в груди такая тяжесть, будто чугунной плитой придавило.

Господи, пусть я ошиблась! Пусть перепутала!

Отталкиваясь от стены, на ватных ногах плетусь в кабинет мужа, к книжному шкафу во всю стену. Крайний стеллаж у двери — мой. Всё разложено по полочкам, ящикам, папкам, отсортировано по годам. Гриша вечно подкалывает: «У тебя порядок, как в генштабе». А я не могу иначе. Хаос в делах — хаос в голове.

Здесь у меня самое важное: свидетельства о рождении, браке, дипломы, военные билеты, медицинские карты... У каждого члена семьи своя цветная папка: синяя — Гриши, зеленая — Лешки, белая — моя, красная — Наташи. Для Богдана тоже есть, самая тонкая — желтая.

Сажусь на кожаный диван.

Пальцы дрожат, когда перебираю плотные картонные скоросшиватели. Вот она, Лешкина карта. Тяжелая, потрепанная. Сколько раз я носила её по поликлиникам в его детстве, сколько записей вклеивала. Открываю на первой странице, там, где личные данные, нахожу строчку, где указана группа крови.