— Не понял, Ира. Что значит — где?

— Я тебя спрашиваю! Где она?

— Ира, — голос становится жестче, — о чем ты говоришь. С какой стати я должен знать, где Наташа?

— А кто, если не ты? — шиплю. — Ты же ей не посторонний человек, а отец вашего совместного ребенка!

В трубе воцаряется тишина.

— Ира, — наконец говорит муж. — Соберись уже, я тебя не узнаю. Если Наташи нет, значит, у нее хватило мозгов уехать. Наверное, пришел ей перевод в университет, который она ждала, ты же знаешь.

— Под конец учебного года?

— Почему нет? Я давно связи свои дергал, чтобы её устроить на очное, ты ведь сама просила помочь ей. Вопрос решен? Решен! Так что не думай об этом, собирайся на работу. Я вечером вернусь, и мы серьезно поговорим. Всё совсем не так, как ты себе нафантазировала. А Наташа… Уехали и слава Богу.

Я замираю.

— Что ты сказал?

— Говорю, — в его голосе сквозит облегчение. Такое явное, что меня тошнит. — Уехали — и хорошо. Это самое правильное сейчас решение, а иначе… сплетен не оберешься.

Его проблема не в том, что он изменил и скрывал это, а в том, что это вылезло наружу. И сейчас нужно замять.

— Ира, — говорит Гриша с легким раздражением в голосе. — Что у тебя там шумит? Выключи телевизор.

Выхожу из оцепенения и прислушиваюсь — Богдан уже не плачет — он надрывается. Сжимаю телефон так, что пальцы белеют.

— Знаешь, Гриша, — говорю медленно и четко, — лучше я выключу тебя.

Нажимаю отбой.

Муж перезванивает сразу же. Не реагирую. Отключаю звук, кладу телефон на стол. Возвращаюсь к ребенку.

Смотрю на Богдана. Он лежит, плашмя, даже не красный, побледнел весь, напуган, плач хриплый. Дышит тяжело, с присвистом.

Чужой ребенок? Ребенок мужа и любовницы? Что Я делаю, Господи?! Это же мой внук!

— Мой мальчик, — срываюсь к нему, хватаю на руки. — Мой золотой! Моя булочка.

Касаюсь губами лба — горит.

У него жар. Бог знает, где он провел предыдущую ночь. Куда его занесло с непутевой Наташей. А он после прививки…

Паника накрывает с головой. Бегу за своим градусником — детский увезли с остальными вещами. Пока измеряю, фиксируя его в объятьях, хватаю телефон — пропущенных одиннадцать, все от Гриши.

Открываю контакты, начинаю набирать номер единственной больницы в нашем городе.

Сообщаю всё быстро: нужен педиатр на дом, ребенку год и восемь, температура высокая, плачет, не успокаивается. Адрес такой-то.

Кладу трубку.

Богдан тихо постанывает, вжимается в меня. Я хожу по комнате, качаю, глажу по голове.

— Сейчас, маленький, сейчас доктор придет. Все будет хорошо. Потерпи, мой хороший.

Стук в дверь раздается через три минуты, я только успеваю достать градусник — тридцать девять, как я и думала. Иду открывать, Богдан на руках, ослабевший, вялый.

На пороге стоит и улыбается тот самый врач с кустистыми бровями.

— О, знакомые лица, — говорит и смотрит на Богдана.

— Так быстро?

— Я живу с вами на одной лестничной клетке, — он пожимает плечами. — Соседи, можно сказать. Мне передали вызов, ну и зашел, чтобы потом не возвращаться. Но могу и попозже, в обход, если желаете.

— Нет-нет, — впускаю его. — Проходите, пожалуйста, скорее.

Он проходит в коридор, снимает ботинки. Идет за мной в комнату, смотрит, как я пытаюсь с Богданом на руках застелить чистое полотенце на большую кровать, чтобы уложить его.

— Давайте-ка посмотрим, как наш герой, — он берет мальчика на руки. — Бабуля, ложку чайную несите.

Послушно семеню на кухню, хватаю маленькую ложку, возвращаюсь обратно.

— Так, открывай рот, покажи, что там... — ручкой от ложки, как шпателем орудует доктор. — Да, горло красное. Температуру мерили?

— Нет. То есть, да... Простите, я совсем растерялась и как будто все забыла. Богдан еще не болел так, мне даже спросить не у кого, что делать. Его мать уехала, и вот… — не знаю почему я так откровенна с этим мужчиной.

Он кивает, а затем поворачивается к внуку, ловко раздевает Богдана, осматривает, слушает. А сам поглядывает на меня:

— А вы, я смотрю, мировая бабушка. Все будет хорошо.

— Ну как же, — я сжимаю руки, чувствуя, как от понимания всего случившегося розовеют щеки. — Как оно может быть хорошо? Я осталась одна с ребенком. Мне его даже переодеть не во что! Наташа всё увезла. И я даже не знаю, куда, вряд ли она забрала все эти вещи с собой, но даже если… У нас даже памперсов нет!

— Вещи, — врач перебивает меня спокойно, — это самая маленькая проблема, которая должна вас сейчас беспокоить. Купите. Вы не знаете, у нас в городе есть Детский мир?

— Какой там? Только Дом Быта, — хмыкаю я. — Но там дорого, и качество ужасное. Наташа всегда заказывала все через интернет.

— Ну, раньше заказывала Наташа, теперь будете заказывать вы. А пока эти заказы придут, мальчику нужно что-то носить. — Он смотрит на меня внимательно, серьезно. — Бодики, штанишки. И подгузники нормальные, чтобы попа не прела. Знаете что? А напишите мне короткий список. Пока будете делать компресс, я сбегаю в этот ваш Бытовой Дом и всё куплю.

Я смотрю на него в изумлении.

— Как это — сбегаю? А работа?

Он хитро улыбается. И как будто даже моложе становится от этой улыбки.

— Ну, Ирина Евгеньевна, я вас умоляю. Что важнее, — говорит он, кивая на Богдана, который уже посапывает у него на руках, — спасение жизней или чтоб у этого мужичка ничего не сопрело? Ну, что вы стоите? — протягивает мне ручку из своего саквояжа. — Пишите свой список.

Переворачиваю записку, которую оставила мне Наташа и на обратной стороне начинаю по пунктам записывать:

— сироп от температуры

— подгузники

— крем для попы

— Штанишки, кофта с длинным рукавом размер 86

— Слушайте, я ведь даже не знаю, как вас зовут, — выдыхаю устало.

— Вооот, а я все думал, когда вы спросите. Итак, меня зовут Катаев Виктор Сергеевич. Для друзей — Витёк. Витюша. Можно даже Викторина.

— Виктор будет достаточно, — отвечаю и протягиваю этому странному человеку список.

Виктор уходит. Богдан убаюканный на моих руках, снова посапывает — после компресса жар немного спал, дыхание выровнялось. Катаев обещал вернуться через час с вещами и лекарством.

Оставшись одна, сажусь в кресло, укачиваю внука. Смотрю на его длинные ресницы, на пухлые губы, на ямочку на подбородке — Лешину ямочку. Богдан так похож на моего сына, что это причиняет физическую боль. Но теперь я знаю, что это не Лешины черты. Это Оводовские. Все они одинаковые — порода, которой Гриша так гордится.

И стоит мне об этом подумать, как в прихожей гремит замок.

— Ира? — голос Гриши разносится по коридору. Басит, как всегда, властно, уверенно. — Ты чего трубку не берешь?

По звукам шагов понимаю, что он проходит в гостиную, потом на кухню, в нашу спальню.

— Ира!

Наконец догадывается заглянуть в спальню. И я вижу, как его лицо вытягивается от удивления, непонимания. И напоследок — от злости. Потому что он видит на моих руках Богдана, который, по его мнению, тоже должен был уехать с матерью.

— Ты почему еще здесь? — рявкает он, даже не поздоровавшись. — И почему... — он кивает на внука, — он с тобой?

— Не ори, — говорю шепотом, — ребенка разбудишь.

Гриша кривится:

— Где Наташа?

— В смысле, ты же сам сказал, что получила место в университете. Или это очередное вранье от товарища полковника?

Гриша морщится.

· Записку написала, что не может его воспитывать — и уехала.

— Куда?

— Как куда, гастролировать с цирковой труппой, разумеется.

Муж смотрит на меня так, как будто я сумасшедшая. Потом снова переводит взгляд на Богдана. В его глазах нет ни любви, ни нежности к ребенку, которого он почти два года внуком считал. Только чистое неприкрытое раздражение. И ничего больше.

— И оставила его на нас. Видал я конечно разных птиц, но таких кукушек ни разу. А ведь мне эта Наташа с самого начала не понравилась, но нет же, надо было притащить ее в дом.