— Умоляю, избавь от деталей, — обрываю резко.

Наташа замолкает. Я смотрю в свою кружку, и чувствую, как к горлу снова подступает тошнота.

То, что сделал со мной Оводов, — это не просто измена. Не просто предательство. Он отобрал у меня семью. Ни мужа, ни невестки, ни внука. Ничего не осталось.

Я встаю и уже хочу уйти, но внутри закипает обида. Нет, я не договорила. Я не поставила для себя точку.

— Хорошо. — хриплю сдавленно. — И сколько раз вы утешали друг друга у меня за спиной? Или, может, вы до сих пор занимаетесь… этими утешениями?

— Ирина Евгеньевна, это было всего несколько раз, я клянусь.

— Здесь? У меня дома?

— Никогда! — Наташа в ужасе округляет глаза. — Пару раз на работе и один в машине, Григорий Андреевич меня подвозил. Всё. Потом мы оба решили прекратить это и даже не вспоминать.

Я разворачиваюсь к своей несостоявшейся невестке.

— А потом ты узнала, что беременна, и решила выгодно пристроиться, чтобы не воспитывать Богдана самой?

— Ирина Евгеньевна, клянусь, я тогда и не думала об этом. Я просто пыталась выжить. Когда пришла новость, что Лёша погиб…

— Пропал, — обрубаю холодно. — Мой сын пропал без вести.

— Конечно, — она кивает как болванчик. — Когда он пропал, это было всё равно что меня самой не стало. Я очень любила вашего сына.

— Так любила, что забеременела от его отца.

— Я никогда не думала, что это может быть ребёнок Григория Андреевича.

— Хватит! — я срываюсь на крик. — Что за фарс! Григорий Андреевич! В постели ты его тоже так называла? По имени-отчеству? Или по званию?

— Мама, не надо, — исступленно шепчет Наташа и тут же зажимает рот ладонью. Она снова сказала мне «мама». Как раньше.

Некоторое время мы молчим, не зная, что еще сказать.

Первой не выдерживает Наташа.

— Никак я его не называла, — говорит она глухо. — И он меня никак. Григорий Андреевич только вас любит. А я… Со мной он просто пытался не сойти с ума за те несколько дней, что мы ждали новостей. Это было глупо и неправильно. Настолько неправильно, что мы оба забыли и никогда не вспоминали нашу связь. Клянусь. Чем угодно. Хоть здоровьем Богдана.

Я бью кулаком по столу. Наташа вздрагивает, чай из ее стакана выливается на скатерть.

— Собой клянись, — рычу по-звериному. — А ребёнка сюда не приплетай.

Я отворачиваюсь и все-таки иду к выходу. Дальше оставаться здесь невозможно.

— Ирина Евгеньевна, — окликает Наташа. — Простите меня.

Я останавливаюсь в дверях.

— И за что ты просишь у меня прощения? — спрашиваю, не оборачиваясь.

— За то, что переспала с вашим мужем, а потом не сказала об этом.

Хочется рассмеяться ей в ответ.

— Боже, ты думаешь, проблема только в этом?

Она молчит.

— Лишиться мужа — это больно, — говорю я. — Лишиться человека, с которым ты прожил большую часть своей жизнь, все равно что отрезать себе руку или ногу, настолько мы срослись друг с другом. Но вы забрали у меня не просто это. Вы… Вы все забрали. Сначала сына, потом мужа, потом тебя, которую я называла дочкой, и наконец Богдана. Это не просто измена, Наташ. Это убийство. Вы с Гришей убили меня.

— Но мы не хотели…

— Хотели! Иначе бы не сделали! Пока я вспоминала, как дышать, как жить, пыталась не сойти с ума в ожидании хоть каких-то новостей о сыне, вы утешали друг друга. А теперь, когда я только-только стала приходить в себя, вы забрали у меня внука. Единственное, ради чего я хотела хотя бы попытаться быть счастливой.

Я замолкаю. За спиной слышны всхлипы. Наташа плачет. Я знаю, что ей больно. Но не так, как мне.

Выхожу в коридор.

— Я уйду завтра утром, — говорит она мне в спину. — Вы меня даже не услышите.

Я иду в спальню. Ноги ватные. Глаза сухие. Слишком устала. Настолько, что не придаю значения этой странной формулировке.

«Я уйду».

Не «мы».

Я.

Из сна меня что-то резко выдергивает. Кажется, опять снился кошмар...

Открываю глаза и около минуты просто смотрю в потолок, по которому скачут тени от не до конца задвинутых штор. Жду, пока сердце перестанет так бешено колотиться.

Сажусь, тру лицо ладонями. Голова тяжелая, будто свинцом налита. За окном уже светло — солнце бьет в стекло, высвечивая каждую пылинку в воздухе.

В квартире тихо.

Накидываю халат, выхожу в коридор. Дверь в комнату, где спят Наташа и Богданом, закрыта. Неужели еще спят? Наверное. Мы закончили говорить сильно за полночь, не думаю, что после такого Наташа рано встанет.

Насыпаю кофе в турку, заливаю водой, ставлю на медленный огонь. Прислоняюсь к столешнице, смотрю на коричневую поверхность и не вижу ничего. Только слышу, как шипит в турке, поднимаясь, пена. Да, кофе — то, что мне сейчас надо. Сейчас выпью, приду в себя, и тогда решу, что делать...

Из детской доносится плач.

Кажется, Богдан проснулся. Ну вот. Сейчас Наташа встанет, покормит его, переоденет, и они уйдут.

Плач становится громче, настойчивее.

— Наташа, — зову, не отворачиваясь от плиты. — Богдан плачет.

Тишина.

— Наташа! — повышаю голос. — У тебя сын плачет, сделай что-нибудь!

Ни звука.

Выключаю плиту. Иду в коридор. Останавливаюсь у двери. Богдан уже захлебывается, переходит в крик. Я прислушиваюсь: внутри — ни шороха, ни шагов, ни голоса.

Не понимаю.

— Наташа? — стучу. — Ты там спишь, что ли?

Молчание.

Толкаю дверь и снова упираюсь взглядом в пустые стены.

Богдан сидит в кроватке. Личико красное, мокрое от слез, кулачки сжаты. Он тянет ко мне ручонки и кричит. Надрывается так, что у меня сердце разрывается.

Подхожу, прижимаю к себе.

— Тш-ш-ш, маленький, тише. — качаю, глажу по спинке. — Где мама?

И тут я замечаю листок.

Он приколот к одному из гвоздей на стене. Тех, что остались от рамок. Обычный такой листочек, в клетку, вырванный, наверное, из блокнота. И на нём что-то написано Наташиным почерком — круглым и аккуратным.

Опускаю Богдана на кровать — он хватается за халат, опять начинает плакать. Приходится снова взять его на руки.

— Сейчас, маленький. Сейчас.

Срываю записку. Читаю.

«Ирина Евгеньевна, простите меня. Простите за всё. Вы были мне лучшей мамой. А Богдану — самой лучшей, самой настоящей бабушкой.

Я всегда верила, что это Лешин сын, даже не рассматривала, что может быть иначе. Если бы я допустила хоть каплю сомнения в этом, то не согласилась бы жить с Вами, а уехала из города сразу.

Теперь приходится уезжать почти через два года.

Вы уже поняли, что я сделала это сама, без Богдаши. Представляю, как вы меня осуждаете и ненавидите, еще больше, чем раньше. Но я не могу... Я не могу сейчас воспитывать ребенка. Себя-то не могу, а тут еще он.

Я уверена, что вы единственный человек, с которым наш Богдан будет счастлив.

Не ищите меня. Скажите Богдану, когда подрастет, что мама его любила. Может, когда-нибудь я вернусь и расскажу ему всё сама. Простите».

Я перечитываю еще раз. И еще несколько раз после.

Смотрю на Богдана. Он всхлипывает, прижимается ко мне мокрой щекой.

— Она ушла, представляешь! — сама не верю тому, что говорю.

Ушла!

Просто ушла и оставила ребенка. И кому? Мне? Мне!

Кладу Богдана обратно в кроватку. Бросаюсь в спальню.

Телефон. Где мой телефон?

Нахожу на тумбочке, хватаю, набираю Наташу.

«Абонент недоступен».

Еще раз.

«Абонент недоступен».

Я понимаю, что она отключила мобильник, но все равно продолжаю набирать её номер в восьмой в девятый, сотый раз.

Понимаю, что надо позвонить Грише. А что еще мне остается? Он единственный, кто может знать, где Наташа. Пальцы дрожат, когда ищу в исходящих его номер. Трубку снимает после первого гудка.

— У аппарата.

Голос у мужа спокойный, командирский. Как всегда.

— Гриша, где Наташа? — выпаливаю без приветствия.