Вторая положительная.

Закрываю глаза. Открываю снова. Перечитываю: группа крови — II (+).

Бросаю Лешкину папку на стол и хватаю другую — красную. Внутри — Наташины документы по беременности. Перед глазами всплывают воспоминания: первый осмотр, бесконечные анализы, обменная карта. Я всё это проходила с ней вместе. Это давало мне силы продолжать жить. Судорожно листаю страницы, почти выдирая их из скоросшивателя.

ФИО, полис, прописка.

Группа крови: II (+). Резус-фактор: положительный. И Богдан с четвертой.

Значит, не ошиблась.

Руки бессильно падают на стол. Опустошение накатывает ледяной водой.

Значит, Оводов, который всю жизнь учил сына чести и достоинству, который за ночь поседел после новости о пропаже нашего Лешки, за его спиной спал с Наташей...

От этой картины сводит скулы.

Господи, даже думать об этом тошно! Ком подкатывает к горлу, душит, не дает вздохнуть.

А ведь я её дочерью считала. Домой к нам позвала, жить оставила. А как иначе? Она же теперь — член семьи, внука нашего носит. Поила чаем с ромашкой, чтобы матка в тонус не приходила. Утешала её, когда она плакала по ночам. Видимо, не я одна...

Идиотка.

Неужели, я такая дура? В душе вою раненым зверем.

Громкий стук входной двери бьет по ушам. Вздрагиваю. Прихожая наполняется звуками: щелчок замка, стук полки обувницы, глухие тяжёлые шаги Оводова по деревянному полу.

— Ира, ты дома?

Голос у мужа зычный, командирский. Только такой должен быть у человека его должности.

— А кормить меня вообще будут? Мужик вообще-то с работы вернулся.

Мужик… Да, Оводов, от мужика в тебе разве что только слово…

Молчу, не двигаюсь. Тело не слушается. Оно будто налито свинцом. Это не я. Обычно я хожу быстро и легко, даже когда устаю. А сейчас прибита к этому дивану, как инвалид.

Из прихожей снова раздается звон ключей, тихий щелчок замка. Следом — цоканье каблуков, шуршание пакета — Наташа тоже вернулась. Наверное, купила что-то в магазине у дома.

— А, вот ты где, — басит Гриша, заглядывая в кабинет. — Ты что тут сидишь?

Проходит.

За ним — Наташа. Впивается в меня своими темными глазами.

— Мама, вы чего такая бледная? — спрашивает тревожно. — С Богдашей всё хорошо? Уснул?

— Всё хорошо, — с трудом в этом хрипе узнаю собственный голос. — Прививку сделали. Спит.

— Ну и славно, — Гриша кидает шинель на диван, не глядя на меня. — Так что с ужином?

Смотрю на его крепкие плечи, на серый ёжик на макушке, на мощные руки, которые вели меня по жизни тридцать пять лет подряд.

Мужчина, с которыми я делила постель. Которому верила без оглядки.

Смотрю и не узнаю.

А себя не узнаю тем более.

Потому что отвечаю как робот:

— Я суп Богдану варила. На грудке.

Гриша морщится. Удивлён, видимо, что не услышал привычного: «Я мясо запекла, салат нарезала. Мойте руки, я накрою».

— На грудке? — переспрашивает хмуро. — А понажористей ничего нет?

В шаге от него удивленно моргает Наташа. Кажется, ей не по себе. Она женщина. Она что-то чувствует. Я вижу, как напрягаются её плечи под тонкой кофточкой. Как она втягивает голову, будто прячась от опасности.

Хорошо, если так. Совесть, видимо, не совсем атрофировалась.

— Давай тогда дитячий суп, раз так, — не дождавшись от меня ответа, отмахивается Оводов. — Голоден, как чёрт. — идёт к выходу, хватается за ручку двери. Бросает через плечо: — Ну, ты идешь?

И тут меня прорывает.

— У Богдана четвёртая группа крови.

— И что?

— У Лёшки вторая. И у Наташи тоже. Вторая. А у Богдана — четвертая. Как у тебя, Гриш.

Муж замирает, с громким щелчком выпустив держатель. И только это выдает в нём эмоции. Военная выправка, мать его...

Наташа тихо, сдавленно вскрикивает, хватается рукой за стену. Смотрит с ужасом то на меня, то на своего названного свёкра. Что-то в её взгляде меня цепляет. Что-то странное, неожиданное. Не получается с первого раза сформулировать, что именно. Но тут Гриша оборачивается, и картина становится целостной.

Поразительно.

Они оба выглядят искренне удивленными. Не ожидали, что я обо всём узнаю?

Как можно так натурально изображать замешательство?

Да и я сама не лучше. Как можно годами жить бок о бок с людьми и так и не узнать, какими двуличными они могут быть?

— Мама, я... — лепечет Наташа растерянно, даже испуганно. В глазах слёзы, губы дрожат.

— Ты молчи. — отрезаю, не глядя. Обращаюсь к мужу: — Гриша, как ты мог? Бог мой, она же... — чуть не произношу «вдова», но осекаю себя, — невеста твоего сына!

— Ира, — гремит предупредительно. — Давай без истерик.

— Как, Гриша?! — шиплю. Всё так же тихо, потому что вну... Богдан спит. — Как?!

— Что ты от меня хочешь услышать?! — смотрит из-под наполовину опущенных век. — Что это не то, что ты думаешь? Так получилось! Довольна?!

Обычно этот взгляд вместе с этой интонацией действует на всех однозначно. Но не на меня. И не сегодня.

Получилось.

Как интересно, однако. А ведь у них действительно всё получилось. Лгать — получилось. Смотреть мне в глаза, есть мою еду, жить в моём доме — получилось. Дать мне поверить, что этот ребенок — продолжение моего сына — получилось.

— Вы оба, — несусь в прихожую, прямиком к входной двери, указываю на неё пальцем: — Убирайтесь.

— Ира, не пойму, ты чего добиваешься? — Гриша идёт следом, пытается взять за плечо. Отшатываюсь, как от прокаженного.

— Не прикасайся ко мне.

Он отступает, смотрит на меня так, будто впервые видит. А я и сама себя не узнаю. Никогда не была такой импульсивной, несдержанной. Всегда действовала не эмоциями, а головой. Холодно, рационально. Умела прощать, сглаживать углы, находить компромиссы. Жена офицера, мать офицера — мы такие. Иначе можно сойти с ума. У меня даже прозвище есть в нашем военном городке — Генеральша.

Но сейчас во мне что-то сдвинулось с места. Что-то фундаментальное, незыблемое — почва под ногами. Смысл жизни.

Сына рядом нет. Мужа, как оказалось, тоже. А теперь и внука не станет...

— Не трогай... — опустошенно мотаю головой.

Он поджимает раздраженно губы.

— Успокоишься, и мы поговорим. Ты же знаешь, как я не люблю все эти ваши истерики.

И, развернувшись на пятках, шагает на кухню. Начинает звенеть посудой. Суп себе наливает, хлеб режет. Ест...

— Мама, я уйду, — вдруг говорит Наташа сквозь слёзы. Стоит сиротливо в проёме. Вытирает лицо ладонями, размазывая тушь по щекам, шмыгает носом. — Я сейчас соберу вещи, и мы с Богданом уйдем.

Окидываю её потухшим взглядом.

Из кухни слышно звяканье ложки о тарелку — муж зло хлебает суп.

— Я уйду, — в который раз повторяет Наташа. Идет к комнате Лёши, которая теперь её и Богдана.

А я смотрю ей вслед и вдруг понимаю одну простую вещь. Ей идти некуда. У неё здесь нет никого. Только мы. Богдан уже спит. А на улице ночь, мороз. Куда ей одной с ребенком?

Ей нельзя сейчас уходить. А мне — оставаться с ними под одной крышей.

— Я сама уйду. — озвучиваю тихо. Глаза жжет от невыплаканных слёз, ком в горле душит.

— Хватит! — раздается из кухни громкий рёв и стук кулаком по столу.

— Ш-ш-ш-ш-ш!

— Ш-ш-ш! — шикаем в унисон с Наташей в его сторону. Переглядываемся. Отводим глаза в стороны. Ребенок спит, а этот вояка доморощенный раскричался...

Я отворачиваюсь, накидываю на плечи шубу, надеваю сапоги, но не успеваю выйти, как из кухни выносится Гриша. Лицо перекошено, зрачки сужены. Подлетает ко мне, хватает за плечо, разворачивает.

— Ты куда собралась? — шипит зло. — На лестнице будешь всю ночь сидеть или во дворе снег месить? Совсем с ума сошла? Хочешь позора на весь гарнизон?!

— За позор, Гриша, отвечают те, кто его создает, — говорю, глядя прямо ему в глаза. Вырываю руку. Открываю дверь. — Надеюсь, у вас хватит совести собрать свои вещи до утра и уйти.

И выхожу.

Погода — под стать буре, бушующей во мне. Мороз пробирает до костей. Хлопья снега — огромные, белые, липкие — бьют прямо в лицо, залепляют глаза. Я щурюсь, но все равно ничего не вижу дальше собственного носа.