Вернувшись домой, застаю Богдана в кроватке — он спит, укутанный в теплое одеяло. На кухне Виктор Сергеевич промывает бутылочку, в которой была смесь.

— Пришла уже? — улыбается. — Как дела?

— Лучше, — удивленно отвечаю и понимаю, что так и есть. — Намного лучше.

Он кивает, не спрашивая подробностей. Ставит передо мной чашку свежего чая и садится напротив. Мы пьем молча, глядя, как за окном падает снег.

— Виктор Сергеевич, — начинаю я, но в этот момент замок входной двери громко щелкает.

Я вздрагиваю, потому что ключ есть только у меня и у Гриши. И шаги тяжелые в прихожей тоже Гришины.

Выхожу к нему, заслоняя проход на кухню. Оводов стоит в коридоре, вся шинель в снегу, лицо перекошено от злости.

— Ты подала на развод? — рычит вместо приветствия. В руке — лист бумаги, который он машет передо мной. Распечатка с Госуслуг, наверное.

— Да, — спокойно отвечаю. — Подала.

— Охренела?! — он швыряет лист на пол, делает шаг ко мне. — Я такое не подпишу!

— Подпишешь. Или через суд разведусь. А тебе скандал не нужен, Гриш. Ты же о репутации думаешь. Или уже нет?

Он багровеет, сжимая челюсть до скрипа.

— Имущество делить надумала? — цедит сквозь зубы.

— Конечно. А ты что думал? Возьму всё, что мне по закону полагается. И свою долю от квартиры на юге, что по военной ипотеке брали, и машину поделим. И все счета в банке. И что в этой квартире тоже. Всё, что совместно нажили за эти тридцать пять лет, Гриш. Я ничего не забыла?

— Забыла, — он криво усмехается. — Есть кое-что в этой квартире, что к совместно нажитому не относится. И я его не отдам.

— И что же?

Он наклоняется ближе, дышит мне в лицо.

— Сын мой. Богдан.

— Ты сам сказал, Гриша, — в груди холодеет. — У тебя один сын был. Алексей.

Секунду, другую молчит, сверлит меня взглядом. Потом выпрямляется, отступает на шаг и начинает хохотать.

— Думала, ты у меня его заберешь? — страшно. Даже жутко. — Имущество, значит, поделим, ребенка себе заберешь, а я здесь один прозябать буду? Анапу, бля, захотела? Тепло, юг? Нет, Ира. Не бывать этому. Я так не согласен.

— Чего ты хочешь?

— Хочу, чтобы всё было, как мы и планировали, Ира, — шипит. — Мне вот-вот повышение дадут, а там пару лет — и пенсия. Переедем в Анапу. Так уж и быть, возьмем Богдана с собой. Но при условии, что ты заявление отзовешь, и мы наконец разрешим это недоразумение. — он смотрит на меня безумными глазами. — А если нет, то Богдана больше не увидишь.

— Что ты такое говоришь? — у меня подкашиваются ноги.

— Я откажусь от него, — говорит это с ледяным спокойствием, но я его слишком хорошо знаю, чтобы купиться. Оводов на пределе. — Скажу, что мать бросила, укатила заграницу, а я не могу его воспитывать один. И Богдан поедет в детдом.

— Ты не посмеешь!

— Посмею, — он почти шепчет. — Усыновят его быстро, Ир. Такие малыши — расходятся как пирожки.

Руки трясутся. В глазах темнеет. Я хватаюсь за стену, чтобы не упасть.

Господи, да что ж это такое?! Это человек, с которым я прожила тридцать пять лет?

— Либо будем жить, как раньше, — подводит черту Оводов. — Либо я делаю так, что ты к нему не приблизишься. Ты ему никто, Ира. Понимаешь? Никто. Тебе даже статус бабушки не положен, потому что эта, — кривит губы, — даже не жена твоему сыну. Так что выбирай, Ира.

— Ты чудовище, — выплевываю с отвращением. И хочу что-то еще добавить, но в этот момент Оводов вдруг хмурится и смотрит мне за спину.

Оборачиваюсь — Виктор стоит в проходе, опершись плечом о косяк. Руки сжаты в кулаки, лицо невозмутимое, только глаза жесткие, колючие.

— А ты еще кто такой? — Оводов разворачивается к нему.

— Катаев Виктор Сергеевич, врач-педиатр. И сосед ваш.

— Мой сосед? — Гриша обводит взглядом его, меня, кухню, а потом поджав губы, округляет глаза. — Ах ты... — он снова поворачивается ко мне. — Уже и хахаля завела, шлюха? Не много же тебе времени понадобилось!

Пощечина обжигает его щеку раньше, чем я понимаю, что сделала. Гриша хватается за лицо, смотрит на меня ошарашенно. А я стою, и рука у меня горит, и внутри — пустота. Но страха нет. Совсем.

— Не смей, — говорю. — Не смей...

И тут Гриша перехватывает мою руку, и рывком тянет на себя.

— Чтобы это было в первый и в последний раз, поняла меня, сука?

Гриша замахивается. Я не успеваю вскрикнуть. Катаев перехватывает его руку — ловко, по-армейски. Муж дёргается, вырывается и с размаху врезает доктору в челюсть. И тут же получает в ответ от Виктора под дых. Оводов сгибается пополам.

— В нашем возрасте мордобой — неподобающее занятие, — говорит Виктор, потирая челюсть. — Но для вас я готов сделать исключение.

Они стоят секунду в тесной прихожей. Оба тяжело дышат, у обоих глаза наливаются кровью.

Гриша смотрит на меня, на Катаева бешеным взглядом.

— Я с тобой еще не закончил... — цедит сквозь зубы, глядя на меня. — Уйти она решила. Нет, Ира, если уходим, то вместе, а остаешься, то одна.

Хватает с вешалки шинель, натягивает, не застёгивая. Бросает на меня последний взгляд, полный ненависти:

— Подумай. Хорошо подумай, во что ты ввязываешься.

И выходит, хлопнув дверью так, что с противоположной стены падает рамка с фотографией его и нашего сына с получения диплома.

Оседаю на пол, прямо в коридоре.

— Господи, Вить, — выдыхаю, — спасибо тебе. И прости, пожалуйста. Это было ужасно. Ты не должен был всё это видеть. Мой бывший муж...

Он делает шаг ко мне, помогает подняться на ноги.

— Нет, это не было ужасно, — не дает мне договорить, — Потому что благодаря твоему бывшему мужу ты наконец перестала мне выкать и впервые назвала Витей. Я уж думал, никогда не дождусь.

— Да неудобно же.

— Неудобно спать на потолке, а в нашем возрасте не так много времени на все эти вальсирования. Хочется скорее приступить к главному, а это сложно делать, когда мы на «Вы».

Замираю.

— Господи... — я еще не могу отойти от угроз Оводова, а тут такое: — Ты что… флиртуешь со мной?

— Беспощадно флиртую, — смотрит мне прямо в глаза. — Неужели ты только заметила?

Я смеюсь. Впервые за эту долгую, ужасную неделю смеюсь. Звонко, как девчонка, прикрывая рот ладонью.

— Господи, Витя, стыд-то какой! Это ужасно. Это просто... Мы же взрослые люди. У меня внук... То есть, не внук, ребенок на руках, бывший муж псих, ну ты видел. У меня работа, комитет, у меня...

— У тебя, Ира, жизнь, — он мягко берет меня за плечи, разворачивает к себе. — Просто жизнь. И это не ужасно. Это нормально. И здорово, что я рядом, потому что, могу и хочу тебе со всем помочь. И с мальчиком нашим, и с мужем психом, и с работой. Хотя, там не надо, — он улыбается одними глазами.

— Не надо, — я тоже улыбаюсь.

И вдруг Витя не обнимает. И не делает никаких лишних движений. Просто держит за плечи и смотрит прямо на меня.

И так от этого хорошо. Что даже страшно.

Легче всего думать, что Гриша блефует. Надеяться, что он не станет свои угрозы воплощать в жизнь. Но я знаю Оводова тридцать пять лет. Он не из тех, кто бросает слова на ветер. Если сказал «ты ещё пожалеешь», значит, уже прокручивает в голове варианты.

И самый простой для него — отказаться от Богдана официально. Написать заявление, что не может и не хочет воспитывать чужого ребёнка. И тогда мальчик, у которого мать пропала, а отец не установлен, отправится в детдом.

Я не могу этого допустить.

И чем дольше я об этом думаю, тем очевиднее мне становится, что ради этого я готова впервые в жизни поступиться своими принципами.

— Вить, — говорю тихо, чтобы не разбудить внука. — У меня есть мысль. Только ты не смейся и не говори, что я сошла с ума. Просто дослушай до конца.

Мы с ним на моей кухне, пьем чай. Богдан спит.

— Слушаю, — он отставляет чашку, проводит рукой по подбородку.