За эту неделю синяк от кулака Оводова уже почти сошел, и на его скуле осталась только желтая тень, как напоминание.

— Я хочу сделать так, чтобы Богдана признали сыном Алексея. Моего сына.

— По документам?

— Да. — сама удивляюсь, с какой легкостью я это произношу. — Если Богдан — сын Леши, то я — его родная бабушка. И тогда у меня есть полное право оформить опеку, даже если Гриша откажется. Мать сбежала, отец пропал без вести. Я, как бабушка, буду иметь преимущественное право на опекунство.

Витя заинтересованно наклоняет голову, сдвигает кустистые брови.

— И, конечно, ты понимаешь, что это подлог. — щурится. — И об этом есть статья в уголовном кодексе?

Само собой, я это понимаю. А еще понимаю, что не узнаю себя — до мозга костей законопослушную Ирину Евгеньевну, которая тридцать пять лет не позволяла себе ни шагу в сторону.

— Господи, Ириша, ты ли это? — тянет с усмешкой, будто мысли мои прочитав. — Я знакомился с правильной генеральшей, а ты...

— А я теперь атаманша, Виктор Сергеевич. И за свое готова горло перегрызть.

Потому что Богдан — мой. И пусть по крови он не родной мне, но он мой по любви. По тому, сколько сил я в него вложила. По ночам без сна, по сказкам, что ему сочиняла, по прогулкам. И я не отдам его.

— Даже если посадят?

— Посадят — сяду. — говорю так, чтобы у него не осталось никаких сомнений. — Но за Богдана пойду на всё.

Делаю глубокий вдох, а потом добавляю, глядя ему прямо в глаза:

— Ты мне поможешь?

— Помогу, конечно. — не колеблется ни секунды. — Что от меня требуется?

— Подделать тест ДНК. Ты же врач. Наверняка у тебя есть связи.

— Есть, — кивает. — Как же без связей?

— Вить. Сделаешь?

— Не вопрос. — он вдруг усмехается чему-то. — Один раз сделал, еще раз сделаю.

— Что сделал?

— ДНК сделал. Прости, что без твоего ведома. Отправил в лабораторию в Москву, без имен, нигде не всплывет это. Богдан и правда сын твоего мужа.

— И зачем ты это сделал?

— Не знаю, это наверное глупо, но когда я увидел Оводова, то подумал, что он ни за что тебя не отпустит. Я бы точно не отпустил. И поэтому я хотел знать наверняка, что я прав, что это его ребенок. И чтобы ты тоже знала и… не сомневалась, что ли.

— А я и не сомневаюсь, Витя, — просто отвечаю я. — Ни в тебе, ни в своем решении. Давай тогда сделаем ещё один, — предлагаю очевидное, — но уже официальный. И чтобы там было написано то, что нам надо.

— Можем сделать. Но если честно, я не думаю, что он тебе понадобится.

— Почему же?

— Ну, насколько я знаю твоего мужа, он не захочет огласки. Когда у тебя будет на руках свидетельство, что Богдан юридически сын Леши, генетическая экспертиза уже не будет иметь такое значение. — подается ко мне, понижая голос. Лукавый взгляд теперь серьезен и сосредоточен: — Мы просто впишем Алексея в бумаги Богдана. Ты это можешь сделать, имея на руках экспертизу, которую я для тебя сделаю. Оводов добровольно не будет оспаривать документы. Это вызовет много шума, а он хочет запугать тебя и решить дело тихо. Ему и Богдан не нужен, а скандал тем более. Он промолчит — я уверен.

— Но как нам получить свидетельство? Там же не дураки работают.

— Не дураки, а полезные люди, которые тебе кое-чем обязаны, — улыбается Витя. — Можно сказать, что свидетельство утеряно, и надо восстановить. У меня есть знакомый в ЗАГСе в Ленобласти. Старый друг, я однажды всю страну на уши поднял, когда его жене был нужен диализ. Он поможет оформить повторное свидетельство о рождении.

То, с какой готовностью он все это говорит, подкупает. Впервые за эти несколько недель я чувствую, что меня немного отпускает. И как будто даже легче дышится, когда он взял часть моей ноши на свои плечи.

— Вить, я в долгу не останусь.

— Ну конечно не останешься. Я же не альтруист какой-то. — Он улыбается. Кривовато, по-мальчишески, совсем не по-докторски. — Когда всё устроится, я планирую позвать тебя на свидание.

Глава 11.

В офисе тихо. За окном темно. Ветер раскачивает фонарь, и тени от него мечутся по стене. Я сижу за столом, доделываю отчёт по летнему лагерю. Так хочется, чтобы как можно больше наших семей получили льготы и смогли отправить детей отдыхать. Цифры плывут перед глазами, но я упрямо вбиваю их в таблицу.

— Ирина Евгеньевна, — Нюра, стоя в дверях, натягивает пуховик на круглые плечи. — Все пишешь — все пашешь? Может, ну его? Одевайся и пойдем, а завтра доделаешь.

— Спасибо, Анечка, — я поднимаю голову, улыбаюсь. — Но ты не жди, там скоро последний автобус, а мне еще час сидеть, не меньше.

Много перемен произошло за то время, что я узнала правду. Но главная перемена случилась во мне.

Раньше я бы ответила Нюре «не нужно» — сухо, с металлом в голосе, чтобы сразу отбить желание лезть в мою жизнь. Сейчас говорю иначе. И сейчас я, правда, хочу пойти с подругой домой, и пошла бы, не смотря на таблицы, но не могу, потому что завтра взяла выходной.

И это еще одна, возможно, самая важная перемена во мне. Я думаю о себе, а не о других. И живу так, как мечтала, или может НЕ мечтала (потому что боялась) долгие годы. Опаздываю на работу, потому что готовила внуку вкусняшки. Ухожу ровно в 6, потому что я и мои близкие важнее всего. Беру выходной среди недели, чтобы провести время с мужчиной, который мне дорог. И который очень мне нравится.

Поднимаю голову, когда слышу, что Нюра поздоровалась с кем-то в коридоре, и через секунду, заполняя собой дверной проём, заходит Оводов. Без шинели, в одном кителе. Лицо серое, скулы острые, как после болезни.

— А ты как всегда сидишь допоздна. Помню, сколько раз ждал тебя на КПП. И вечно удивлялся, что ты выходишь самой последней. — говорит Гриша. Голос спокойный, почти ласковый. Он садится напротив, кладёт руки на стол.

— Просто много дел.

— Как и всегда, — философски замечает он и наклоняется ближе. — Ирочка. Я пришёл, чтобы ещё раз поговорить. По-хорошему.

Я молчу.

— Я понимаю, ты обижена. Я виноват. Признаю. Но давай не будем рубить с плеча. Тридцать пять лет вместе, Ира. Тридцать пять. Я люблю тебя. И ты меня любишь. И Богдана мы вырастим. Вместе. Всё будет, как мы планировали. Анапа, пенсия, море. Ты и я.

— Ты закончил? — спрашиваю тихо.

— Ир…

— Нет, просто если ты все, то тогда скажу я. Оводов, я не вернусь. Ни через неделю. Ни через месяц. Никогда. Развод уже подан, и я не отзову заявление.

Гриша откидывается на спинку стула. Лицо меняется. Ласковая маска сползает, как старая побелка со стены.

— Ну, хорошо, — цедит он сквозь зубы. — Не хочешь по-хорошему…

Он лезет во внутренний карман кителя и достаёт сложенный вчетверо лист. Расправляет, кладёт передо мной. Я вижу шапку, печать, подпись.

— Что это?

— Заявление. В органы опеки. Я отказываюсь от ребёнка, — он отчеканивает каждое слово. — Наташа не выходит на связь уже месяц. Я даже подал в розыск, но ее нигде нет: ни в университете, ни у друзей, ни в Казахстане. Она пропала. Думаю, уже охмурила какого-нибудь идиота типа нас с Алексеем, и живет себе припеваючи, не думая о ребенке, так что я решил оформить его в интернат.

У меня холодеют пальцы. Но я не подаю виду.

— Кстати, — ухмыляется муж. — Я уже нашёл ему семью, Ира. Хорошие люди. Военные. Живут правда далеко от нас, если что, не наездишься. Зато хорошего парня из Богдана воспитают, а не нюню какую-нибудь. Военным, — смотрит на меня выжидательно, — станет.

Оводов знает, на что давить.

Ведь мой самый большой страх, что Богдан и правда захочет когда-нибудь повторить карьеру отца, и я не смогу его остановить. Буду поддерживать, а в глубине души страдать и мучиться.

Он знает это! И именно поэтому говорит, чтобы сделать еще больнее.

Я смотрю на заявление. Потом на Гришу.

— На каком праве ты его составлял?

— На праве отца.

— Ах, отца… — я медленно открываю ящик стола, достаю папку, кладу на стол. — Тогда у меня для тебя новость, Оводов. Ты не отец. Ты — дед. И по возрасту, и по статусу.