— Ты что, сдурел? — проорал вслед друг, но от меня не отстал.

— Подсади меня!

И я полез за ограду второго этажа. Снизу ногу подхватили, и я почувствовал сильный толчок, достаточный для того, чтобы подтянуться и достать до опоры вышки с софитами. Я повис на ней, загребая ногами и ловя перекрытия. Есть! Как обезьяна, я заработал руками и ногами, приближаясь к прожекторам и рычагам. М-да… Иван Бережной в своём прекрасном фраке, который превратился в чёрт знает что, изображает из себя Тарзана…

Добравшись до площадки, я секунд пять, шевеля пальцами от волнения, водил по подписям. Вот! Рычаг вниз и длинный козырёк резко спустился, зависнув над коридором второго этажа. Я перелез через ограду осветительной вышки, запрыгнул на козырёк и, пытаясь притормаживать, сбежал на крышу холла, что соединял восточную часть «Вавилона» и особняка. Внизу бушевало пламя. Пробежав десяток метров, я с силой врезал каблуком в окно дома Глории. Стащил с себя фрак, замотал руку и расширил проем, очищая его от осколков. Пролез внутрь и рванул в соседний зал.

А вот и нужная дверь. Удивительно, но массивные высокие створки были закрыты на торчащий ключ. Провернув его, я с силой потянул на себя дверь и отскочил в сторону — люди тут же бросились внутрь, покидая балкон-ловушку.

— Быстрее! — крикнул я, подхватывая Мэгги.

Фред схватил её под руку и потащил вместе со мной.

Уже внизу мы вылезли через разбитое кем-то более сообразительным, чем остальные паникующие гости, окно. И, наконец, вклинились в толпу уже около ворот.

Левин схватил меня за плечо уже снаружи, на проезжей части перед особняком Глории.

— Всё нормально?

— Да! Вроде все выбежали…

Мэгги вдруг бросилась мне на грудь. Фред стоял рядом, молча стиснув зубы.

— Мы живы, — прошептала дрожащим голосом красотка, — Спасибо! Спасибо, Иван! Мы живы благодаря тебе.

— Не стоит, — ответил я, но почувствовал, как её пальцы сжимают мою руку.

Фред всё же подал голос:

— Спасибо!

Я пожал его руку. Авантюристка, наконец, сообразив и придя в себя, отстранилась от меня и прижалась к Биглоу. Он приобнял свою пассию.

— Как это получилось? — удивился я, — В двери был ключ…

Фред нахмурился и процедил:

— Мы устали от шума и пошли внутрь. Там играли в фанты по командам… Мы присоединились к игре, проиграли и должны были идти на балкон — целоваться. Все, кто проиграл. Какой-то ублюдок закрыл дверь и сказал, что не выпустит, пока мы не закончим. А потом свалил вместе с остальными гостями… Видно, захотел ещё раз подшутить. А затем начался пожар, и мы оказались взаперти. Найду того шутника — закопаю на месте…

Левин пытался отдышаться и отряхнуть перепачканный сажей и грязью костюм. Лицо друга до сих пор было красным от жара и напряжения. Рядом с нами стояли Фэрбенкс, Пикфорд и Бири, который вынес из огня ещё несколько человек, и я видел, как все они, измученные, смотрят на горящее здание с ужасом и облегчением. Мой внешний вид комментировать даже не хотелось. Подранная манишка, лохмотья фрака, которые я зачем-то ещё держал в руке. Грязные брюки.

Где-то далеко уже завывали сирены полиции, скорых и пожарных. По улице медленно шёл одинокий жираф. Второго гиганта не было видно, как и его дрессировщика.

— Левин, — вдруг глухо проговорил я, — Смотри и запоминай.

— Ты о чём? — спросил друг и поглядел на меня с недоумением.

— Вот это! — я указал на пылающий особняк и «Вавилон», — И есть настоящий Голливуд!

Вавилон сгорел, даже не успев отпраздновать своё рождение…

p.s. Примечательно, что дружбу с реальной мафией историки Голливуда приписывают и Уоллесу Бири и Джорджу Рафту. Так что там оба «хороши»…

16 марта 1925 года. Студия Уорнеров-Бережного

Павильон номер шесть новой студии Уорнеров оказался тем местом, где производственный ад внутри и прохладный рай снаружи существовали одновременно, разделённые лишь тонкой линией войлочной звукоизоляции и непрекращающимся гулом десятка мощных осветительных приборов. Они превращали пространство в раскалённую пещеру.

Снаружи за стенами павильона, стояла самая обычная калифорнийская весна с её нежарким солнцем и лёгким ветерком, доносившим запах цветущих апельсиновых деревьев с соседних холмов. Внутри же, под целой армией софитов и «юпитеров», которые Барни и его команда освещения вымеряли и расставляли со звукооператорами четыре дня, царил жар, больше подходящий для литейного цеха, чем для съёмок романтического мюзикла с Мэри Пикфорд в главной роли. Казалось, что даже сами звуки — гудение трансформаторов, приглушённые голоса рабочих, скрип раскладных лестниц, которые спешно вытаскивали из павильона — плавились в этой духоте, превращаясь в однородный, тяжёлый шум, давящий всем на нервы.

Я стоял у края съёмочной площадки, привалившись спиной к деревянной раме, на которой когда-то висела часть декорации, и наблюдал за тем, как Френк Дафни, мой режиссёр, мечется между тремя сценами, как загнанный зверь, и раздаёт команды, тонущие в гуле работающих вентиляторов.

Лицо Френка, уже успевшее покрыться испариной и блестевшее в свете софитов, являлось квинтэссенцией сумасшедшей концентрации. Режиссёр понимал, что в поставленных мной сроках у него каждая секунда на счету, а ошибка может стоить не только времени, но и состояния.

— Свет! Где, чёрт возьми, свет на втором плане? — орал Дафни в сторону осветителей, и его голос заставлял дрожать даже танцоров, а ведь до их «разноса» ещё даже не дошла очередь, — Барни, я же просил тебя убрать эти чёртовы тени! У меня Мэри Пикфорд выглядит так, будто она только что вылезла из склепа!

Барни, который за последнее время успел стать из-за вечного ворчания моей постоянной кадровой головной болью и одновременно был самым надёжным человеком на площадке, вынырнул из-за здоровенного прожектора в своей неизменной кепке. И как ему не жарко. Он в сердцах сорвал головной убор и начал яростно мять в руках. Лицо, перепачканное сажей и потное, выражало глубокое негодование.

— Дафни, ты сам сказал, чтобы мы убрали резкие тени! — заорал он, и я на мгновение обалдел — в таком тоне с Френком ещё никто не разговаривал, — Мы их убрали! Но если ты хочешь, чтобы лицо миссис Пикфорд было освещено так, как тебе взбрело в башку три секунды назад, то нам придётся подвинуть софиты ближе, а это — добрых сорок минут работы и риск того, что лампы перегреются и лопнут прямо во время дубля! А потом тебе опять что-то захочется. И опять, и опять! Пошёл ты!

Френк скривился, и я заметил, как его рука, сжатая в кулак, на мгновение дрогнула, словно он собирался ударить по ближайшей стойке, но сдержался и просто махнул рукой в сторону Барни.

— Делай что хочешь, но чтобы в следующем дубле всё выглядело прилично, а не как коровье дерьмо! — рявкнул он и уже собирался повернуться к сцене, где застыла в ожидании Мэри Пикфорд, окружённая гримёрами, поправлявшими её платье и причёску, как его окликнул Антон Мелентьев, вылезший из своего «гроба» — звукоизолированной будки оператора.

Антон в прямом смысле обливался потом. Ручьи струились по его насквозь промокшей рубашке. Клянусь, если бы не приличия, он бы уже плюнул на всё и работал в трусах.

— Мистер Дафни! У нас проблема с синхронизацией на левом «Витафоне», — крикнул Мелентьев, и я заметил, как он вытирает пот со лба, оставляя на лице грязные полосы от машинного масла, — Он отстаёт на целых два кадра от центрального. Если мы не исправим это, то оркестр будет звучать как эхо из колодца!

— Чёрт! — Френк по-военному развернулся на пятках, и я увидел, что его глаза, красные от недосыпа и напряжения, начинают метать молнии — а это уже плохой знак. Пока Дафни держит себя на взводе, но не переходит грань — всё работает быстро и чётко. Но если он сорвётся — это часа на два беготни. В таких ситуациях я обычно мягко «убирал» его в сторону.