Лео и Эдди, наши монтажёры, стояли у окна и перешёптывались, поглядывая на меня с выражением профессионального любопытства — они уже привыкли к авралам, но каждый раз перед новым проектом начинали нервничать, потому что никто не мог предсказать, сколько времени займёт синхронизация звука и картинки и чего взбредёт сумасшедшему начальнику. Вообще, от них зависело многое. Снять фильм «Витафоном» — долго и трудно. А теперь представьте: если эти двое накосячат с нарезкой и монтажом, то всё это придётся переснимать. Поэтому больше меня они боялись только Френка Дафни, ибо тот бы их просто придушил их же цветастыми подтяжками.

Художник Милош, что всегда появлялся на совещаниях в неизменных шарфах, соревнуясь в их дикой расцветке с платками Пьера, просто сидел на полу, скрестив ноги, и разглядывал свои эскизы. Их количество уже стремилось к какой-то совершенно дикой цифре и очень раздражало остальных членов съёмочной команды, ибо Милош оставлял их повсюду: на стульях, на лампах, на подиумах, даже на столе у меня или у Нади. Но если кто-то по рассеянности или усталости не дай Бог садился на них — крику и возмущений было выше крыши — Милош тут же вспоминал о том, что злополучный листок ему нужен примерно как кислород для жизни, и начинал выяснять отношения с севшим на его очередное великое творение. Некоторые уже просто не реагировали на это и только махали руками, и тогда художник заламывал руки и дулся. Но работу свою он делал прекрасно.

И все мои сотрудники в этой комнате, включая Дафни, боялись низенькую худенькую Надю. Я буквально на своей шкуре ощутил — как важно, когда строгий секретарь, поблёскивая линзами очков, является «шлагбаумом» на пути к начальству. Раньше по молодости я и сам клял таких девушек, который с холодной отстранённостью скептически смотрят на тебя и говорят: «А вам назначено?». Теперь же, по другую сторону производственного и управленческого процесса я ценил это очень и очень высоко. Если бы не она, я бы вообще ночевал на студии и не вылезал из-за стола с бумагами и миллионом запросов подчинённых.

Такой вот «офис», где у каждого свои причуды. И сегодня предстояло обсудить моменты, которые я «задал в домашку» всем сотрудникам по их направлениям.

— Итак, друзья, — начал я, беря в руки верхний лист сметы и пробегая глазами по цифрам, которые мы с Надей и Френком набросали ещё утром, пока я пил первый кофе и пытался привести мысли в порядок, — Наш мюзикл для «Метро-Голдвин-Майер» будет сниматься с помощью «Витафона». Переходить на «Мувитон» пока рано, потому что технология ещё не обкатана для таких сложных сцен с больши́м количеством движущихся объектов, а рисковать репутацией перед Луисом Майером я не намерен. Он человек сугубо деловой и, если что-то пойдёт не так, «МГМ» выбросит нашу компанию из списка своих подрядчиков и найдёт кого-нибудь другого как прокладку. Прокладка купит у нас разовую лицензию и будет плясать под дудку Луиса, поэтому нам нужно удержать формат равного партнёрства с «Метро». Они большие, но только у нас есть то, что им нужно. Надеюсь, всем понятно, что этот проект — совсем другие деньги и статус?

Дафни кивнул, но я заметил, как он поморщился — словно съел что-то кислое, — и его брови сошлись на переносице. Он всегда так делал, когда предчувствовал технические сложности, которые лягут на его плечи.

— С «Витафоном» работать над мюзиклом будет сложно, мистер Бережной, — произнёс режиссёр, осторожно подбирая слова, — Сложно, особенно когда речь идёт об оркестре для мюзикла. Вы же понимаете, что это не одна актриса, стоя́щая неподвижно у декорации фонтана, а двадцать или двадцать пять человек с музыкальными инструментами. И все они будут сидеть на стульях, перелистывать ноты, кашлять в паузах и скрипеть при малейшем движении. Микрофон «Витафона» уловит всё это, и потом, когда мы будем слушать готовую запись, у нас сложится впечатление, что оркестр репетировал в столярной мастерской, а не в павильоне.

Я усмехнулся:

— Мистер Дафни, у нас будет три комплекта аппаратуры, и снимать мы будем в новом большом павильоне, который нам отдали Уорнеры. Мы сделаем так: построим три сцены и проложим рельсы для всей будки операторов таким образом, чтобы она плавно и быстро поворачивалась между тремя локациями. Оркестр в одной части, например, слева. Потом танцоры и актёр и ещё танцоры и актёр. Как только отснимем часть с оркестром, свет над ними поменяется и их «Витафон» перенастроят.

— А зачем нам снимать и оркестр? — удивился кто-то.

Я терпеливо принялся объяснять:

— Оркестр подснимем в самом начале, позади него на фоне будет название мюзикла. Это нужно для демонстрации возможностей звука. И больше даже для других кинокомпаний, которые придут за лицензией на съёмки «Витафоном». А затем камера будет перемещаться только между двумя сценами, а оркестр будет себе играть, когда положено. Пока на одной сцене будет происходить действие — на второй меняются декорации. Зато у нас станет меньше дублей и появятся плавные переходы.

Дафни снова подал голос, но теперь он выглядел более сосредоточенным, чем в начале разговора, а его голос уже приобрёл ту деловую твёрдость, что меня радовало.

— С рекламой мы хотя бы знали, что снимаем одну актрису или одного актёра, и все проблемы упирались в настройку микрофона и ламп. А здесь — очень много «вводных». Если что-то пойдёт не так, мы не сможем просто переснять один дубль — придётся переснимать гораздо больше, потому что каждый элемент завязан на другой.

— Я знаю, Френк, — ответил я, — Но если мы сделаем этот заказ и покажем такой мюзикл, это будет означать, что «Будущее» способно на то, на что никто другой в Голливуде пока не отважился. Не только Майер даст нам деньги — за ним потянутся другие. В Голливуде не идиоты, они прекрасно понимают, что делается легче, а что сложнее, и если мы докажем, что подобное нам по силам, заказы потекут рекой. Тем более, я уверен, что тогда и дооборудование кинотеатров пойдёт быстрее.

Френк кивнул:

— Вы правы, мистер Бережной, — сказал он, — Но я всё равно буду нервничать из-за согласованности действий всех трёх сцен до самого конца съёмок.

— Это ваше право, мистер Дафни, — усмехнулся я, — Я тоже буду нервничать, просто показывать это не буду…

Все вокруг заулыбались.

А я закончил:

— Как раз надо добиться согласованности до начала съёмок. Вместе с постановщиками сцен, которые прибудут из «Метро-Голдвин-Майер».

Режиссёр всё ещё оставался сосредоточенным и нахмуренным. Он задал вопрос, который, как я понял, мучил его всё это время:

— А что за формат отношений будет с постановщиками «МГМ»? Потому что объяснять, как работает «Витафон» людям, которые привыкли к театру или «прошлому веку» кино — это задачка-то непростая. Им нужно вбить в голову: почему певец не может двигаться во время пения, и почему танцоры должны всё время быть в поле зрения камеры и замирать по сигналу, оставаясь на местах, когда объектив уйдёт с их плана.

— Мистер Дафни, главенство над постановщиками «МГМ» тоже будет за вами. Режиссёр от «Метро-Голдвин» будет ВТОРЫМ режиссёром. То есть вашим помощником, — ответил с улыбкой я, и Дафни заметно расслабился и даже приободрился, — Мелентьев и Коллинз объяснят постановщикам, выше какой громкости нельзя петь, а вы — как нужно двигаться, чтобы микрофон нормально уловил голос, а не сторонние шумы. Если понадобится, я сам подключусь к разговору, но я надеюсь, что вы справитесь. У вас полная свобода действий. До съёмок вы все сможете отрепетировать и поставить так, как нужно. Луис Майер обещал мне в сегодняшнем телефонном разговоре, что вы можете взашей выгонять тех, кто откажется выполнять новые требования. С дисциплиной на площадке у «МГМ» всё строго… Съёмки начнутся только после того, как всё действо на всех трёх сценах будет заучено назубок. Поснимаете репетиции «вхолостую». То есть вместе с камерой, которая будет двигаться и станет понятно — когда и кому начинать работу на определённой сцене и петь. С этим вы справитесь?