Откуда-то от купола в нас шел град.

Единственный из семерки, кто не полез в свалку, стоял в глубине и бил по площади, не целясь: ледяные шары с кулак сыпались сверху, выбивая из камня и катка белую пыль. Один лег у моих ног и брызнул осколками, второй разбился о плечо Якова и отлетел от легкой брони, не задержав его ни на шаг.

Яков шел в свою сторону мягко и низко, на чуть согнутых ногах, перетекая по льду без единого лишнего движения. Там, где конькобежка попробовала достать его серпом, он просто оказался на ладонь в стороне, и ее лезвие прошло мимо, а его перчатка вошла ей в бок без замаха и сложила ее пополам.

— Катя, град! — окликнула Наташа, не оборачиваясь.

Молния сорвалась с Катиной рапиры белым хлыстом, встретила падающую гроздь в воздухе, и град разлетелся паром и крошкой, не долетев. Я почувствовал его кожей даже на расстоянии — волоски на руках встали дыбом.

Но второй хлыст ушел чуть мимо цели, лизнул купол перед трибунами и оставил на нем гаснущую белую жилу: точность за выросшей силой пока не поспевала, из-за чего Наташа гоняла ее все последние недели.

Благо третий разряд лег уже куда надо. А с фланга по генератору града, тихо и не торопясь, работал Виктор. Он смещался коротким приставным шагом вдоль края катка, держал свою дистанцию, и из пяти стволов одна за другой уходили плотные водяные капли, садясь ровно туда, куда было нужно: в колено, локоть, плечо… Градовик сбился, опустил ладони, попятился. Град иссяк.

Тени Яна отрывались от его стоп и запястий темными полосами, стелились по льду и перехватывали конькобежцев. Одна из двух скоростных конькобежек, поднявшаяся после столкновения со столбом, разогналась снова и почти сразу влетела горлом ровно в одну такую стенку.

Я не вмешивался — мне и не нужно было. Команда разбирала противников чисто, по схеме и без меня, и отнимать у ребят их работу было бы глупо и нечестно. Мне оставался один, и я шел прямо к нему через тающий под моими ногами чужой каток, через ледяную крошку и пар, не оглядываясь, потому что знал: за спиной свои, и они поспеют.

Их капитан ждал меня. Воздух вокруг него загустел инеем, и из этого инея он быстро, не глядя на руки лепил длинные ледяные клинки. Те выросли у него в обеих ладонях, а над плечами, разворачиваясь веером, вытянулись граненые сосульки в локоть длиной, нацеленные мне в лицо.

Я поднял алое пламя. Оно пошло по топорищу к лезвию ровным жаром и легло на сталь.

Сосульки сорвались все разом. Око увидело их раньше глаз: куда какая идет, в каком порядке, какая первой, какая пройдет впритирку, а какая мимо и сама. Я не стал разбирать их по одной и не дернулся.

Качнулся вбок ровно на ту ладонь, на какую было нужно, и две прошли у щеки с шипящим свистом, оставив на коже холодный след воздуха. Третью снял лезвием на ходу, и алый огонь слизнул ее, оставив в воздухе клок пара. Лед на моем пути плавился сам, не дожидаясь касания и отступая лужицами.

Капитан встретил меня клинками крест-накрест.

Он держался неплохо и пару раз меня доставал. Скользнул инеем по предплечью, чиркнул кончиком клинка по чешуе на боку. Но до тела, защищенного пламенем, холод не доходил, а доспех нивелировал физический урон.

К тому же я читал его на полудвижение вперед, будто бы даже раньше, чем он сам решал, куда ударит, и каждое его парирование выходило на половину мгновения позже, чем нужно, чтобы меня остановить.

А мой топор на каждом скрещении подплавлял его лед: клинки теряли острую кромку, оплывали под алым пламенем, и ему приходилось лепить их заново. А на лепку уходило время, которого я ему не давал.

Он сменил рисунок. Бросил ближний обмен, отступил на полшага, пустил под лед волну, и каток подо мной вспучился, выстрелил вверх ледяным частоколом, гранеными копьями снизу, в пах, в живот.

Но Око вело их от самого зарождения, от первой трещины в корке, и я знал, где встанет каждое. Я снова прошел между ними, развернулся уже за частоколом, а алое пламя на обратном ходе топора срезало эти копья под корень, и они осыпались мокрой стеклянной трухой.

Капитан коротко качнул головой — не то досадливо, не то одобрительно. Толпа над куполом взяла мое имя, понесла его по ярусам, и сквозь общий рев я поймал рваное «Чер-вин! Чер-вин!», и на один глупый миг это показалось таким похожим на Николаевскую арену, что у меня дрогнули губы. Только фамилия была другая. Капитан ударил в этот самый миг — удар был хорош, под кадык. Но я блокировал и его.

Тогда он залил перед собой щит. Толстый, в две ладони, мутный, во весь рост, и спрятался за ним, выгадывая себе вдох, чтобы слепить новые клинки и не пустить меня ближе.

Я не стал обходить. Алое пламя вспыхнуло на лезвии гуще, я вложил в замах вес топора и всего тела, и топор вошел в щит со свистом. Лед лопнул, разошелся паром и веером осколков, а за паром был он — открытый, не успевший.

Развернув топор плашмя в воздухе, я ударил его обухом в грудь. Не лезвием, потому что калечить того, кто уже проиграл, на турнире нельзя, да мне и не было нужно. Капитана сорвало с ног, протащило по его собственному катку и приложило спиной о стену.

Без капитана лед пошел трещинами от края к краю, начал оседать лужами, и шестеро еще держащихся на ногах остались посреди тающего поля без опоры, на голом мокром камне.

Однако они не побежали и не сломали строй. Стянулись к упавшему капитану, прикрывая его, отступая ровно, лицом к нам. Кто-то из них в последней злости собрал и метнул в нашу сторону короткий град. Одна градина прошла так близко к виску Кати, что сдула ей прядь с лица и разбилась о камень за спиной.

Но прошло еще несколько секунд, мы начали наступать на них, окружая, и одна из девушек подняла руку:

— Мы сдаемся!

Распорядитель крикнул в рупор, и на этот раз я расслышал не слова, а то, что было после.

Чаша взорвалась ста тысячами глоток разом. Рев без слов и рев с нашими именами вперемешку, и этот рев шел по ярусам сверху вниз и обратно, перекатывался живой массой. Над полем снова выросло мое лицо, а рядом, на других экранах, лица Наташи и остальных ребят.

Она опустила меч, выдохнула и чуть расслабила плечи. Артем заорал что-то торжествующее, без слов, и хлопнул Якова по плечу. Катя терла висок ладонью там, где прошла градина, и смеялась.

Я закинул топор на плечо. Со стадиона мы не ушли, а поднялись на трибуны досматривать чужие бои.

Остывать, после того как тело только что сражалось, оказалось почти тяжелее, чем драться. Бой еще сидел во мне, гудел в руках и под ребрами, и его приходилось сознательно отпускать.

Скамьи были каменные, уже нагретые солнцем сквозь купол, и от них шло тепло в чуть озябшую от чужого холода спину. По проходам, не утихая, сновали разносчики с лотками на ремне через шею, выкрикивали что-то про орехи, горячие пироги и сбитень, и голоса их тонули в общем гуле — оставались только открытые рты.

Передо мной, через несколько рядов, маленькая девочка в нарядном платье спала, привалившись к отцовскому плечу, не слыша ни рева, ни труб. Отец придерживал ее ладонью, чтобы не сползла, и так и сидел не шевелясь, хотя то и дело дергался, явно желая вскочить и заорать вместе со всеми.

Наташа уже вытащила стопку серой бумаги и грифель и писала мелким ровным почерком, не поднимая головы, лишь изредка щурилась вниз, на поле, и потом снова в лист.

— Что строчишь? — Артем заглянул ей через плечо и тут же беззлобно получил локтем в бок.

— Кто чего стоит, — сказала Наталья, не отрываясь. Грифель у нее бежал по бумаге короткими рывками, столбиком: имя, стихия, что умеет, чем берет, где дыра. — На каждого, кого мы можем встретить, по строчке. И тебе бы смотреть, а не орать.

Внизу сейчас разворачивался бой еще одной команды Кавелиных.

Их вела девушка в белом с серебром, и звали ее, как Наташа уже отметила в своем списке, Софья. Она мгновенно лепила из пустого воздуха кристаллы, не примериваясь, гранями и гроздьями летящих лезвий.

Противник, крепкий парень с двумя топорами, шел на нее в лоб. Но она не сдвинулась ему навстречу и не отступила, а просто отрастила у него под ногами кристальную ступень, и он споткнулся, напоровшись на кристальный шип. Ни одного лишнего движения.