Форма текла у него непрерывно, без единой паузы, даже при том что кристалл, по идее, был максимально не гибкой структурой. Атака оборачивалась защитой, защита — опорой, опора снова атакой.

Он наращивал на руках и плечах кристаллическую броню, отращивал прямо из нее длинные клинки для ближнего боя, засыпал поле вокруг острыми наростами, размечая пространство так хитро, что воображаемому противнику просто негде было встать, кроме как туда, куда его загонял сам Михаил. Он держал поле боя целиком, всю огромную арену разом, как опытный игрок держит в голове шахматную доску.

Я смотрел и считал, потому что обманывать себя перед таким противником глупо: потом можно дорого заплатить.

Разрыв был. Михаил был сильнее меня, это я понял в первые же минуты. Третий Круг против моих трех центров, что вместе тянули где-то между Вторым Кругом и Третьим. К тому же кристалл давал ему то, чего у меня не было и в помине: полный контроль над всем пространством боя, перемещение рывками куда вздумается, непрерывную, без швов, смену атаки и защиты.

Но разрыв этот был все же меньше, чем казался со стороны, и меньше, чем думали те пятьдесят человек на трибунах, для которых Михаил был недосягаемой звездой. Я смотрел на его текучий кристалл и прикидывал свои козыри.

Ядро давало мне силу удара, какой он, судя по объему используемой на кристаллы энергии и техники, не мог обладать. Если же с такими навыками он еще и магию физического усиления знал на должном уровне, то, видимо, тренироваться начал, едва выкарабкался из пеленок.

К тому же у меня было Око — универсальный метод противодействия любой стихийной магии. В общем, у меня было чем его удивить. Не победить наверняка, нет, тут не стоит себя обманывать. Но и не лечь покорно мясом под его кристалл, как ложились те, кого он гонял сейчас по полю в своем воображении.

Я досмотрел тренировку до конца, игнорируя комментарии ребят. И уходил из зала с одной ясной, но тяжелой мыслью. Турнир большой, путей на нем много, и не факт, что наши с Михаилом дороги пересекутся сразу.

Но в том, что он дойдет до финала индивидуального турнира, я не сомневался. И так как поставил себе цель выиграть, нам суждено схлестнуться рано или поздно. Так что встреча с ним была делом не случая, а времени.

Остаток дней до турнира мы провели на тех самых аренах, что держали бой до Пятого Круга без ущерба, и тренировались всемером, притираясь друг к другу заново перед общим делом, к которому шли весь год.

Катя осваивалась на Круге. Молнии стали намного мощнее, и она сама будто не ожидала, сколько в ней теперь силы. От этой непривычной мощи страдала точность: разряд уходил шире, чем надо, бил с запасом, задевал лишнее по краям.

Наташа гоняла ее на фокус, заставляла бить по узкой мишени снова и снова, до изнеможения. Ян на этих тренировках раскрывался сильнее, показывая чуть больше, чем привык показывать в Вязьме, но я, зная его по арене, по тому единственному бою под масками, понимал, что и это далеко не все, что у него припрятано за пазухой.

Виктор на открытом просторе бил из своих духовых пистолетов точнее, чем в тесном вяземском зале: тут ему было где взять дистанцию. А Наташа все чаще стояла в стороне, смотрела на всех нас разом и явно мысленно пересчитывала связки, прикидывала, кто с кем и как встанет в командном бою.

После нашего первого совместного спарринга против Захара Лукича, когда предложения Яна значительно помогли улучшить командную работу, она, видимо, осознав, что просаживается в этом вопросе, начала заниматься всеми этими вопросами куда плотнее. Так что сейчас при разработке и обсуждении разных тактик Ян уже очень редко что-либо мог добавить в ее схемы.

Тренировался я со всеми, а часть времени уходил отрабатывать свое в одиночку — в дальнем углу арены, подальше от чужих глаз, чаще всего представляя летящие в меня кристаллы.

И вот, наконец, пятнадцатого июля пришло время церемонии открытия сорок седьмого Планетарного академического турнира.

Я думал, что меня уже ничем не удивить после самой столицы, после ее белых домов, тонущих верхушками в дымке, после бесшумных проспектов и летучих аппаратов в небе.

А потом увидел стадион. Он вмещал сто тысяч человек разом, и, когда мы вышли из-под трибун на каменное поле в общем строю команд, эта исполинская чаша поднялась вокруг нас сплошной стеной голов до самого неба, ряд над рядом.

И шел от нее ровный тяжелый гул живой человеческой толпы, которую и сосчитать-то нельзя, можно только почувствовать кожей. По всему периметру висели огромные духовые экраны, на которых все происходящее внизу повторялось крупно, чтобы видели и те, кто сидел под самой крышей.

Сначала представляли Академии. Тринадцать Академий со всей планеты — столичная и двенадцать уездных, — и каждая выходила на поле своим отдельным сектором, под своим знаменем.

Распорядитель, чей голос разносился над всей чашей, называл Академию, ее сектор поднимался единой волной и ревел, флаг шел по кругу поля, и духовые экраны показывали лица, гербы, цвета этого уезда.

Я стоял в вяземском строю, смотрел на эти тринадцать знамен, плывущих по кругу, и впервые телом, а не умом чувствовал, какая же это махина, имперский турнир. Целая планета съехалась сюда, в одну чашу, мериться силой своих лучших.

Потом представляли команды — уже коротко, просто называли по очереди и показывали на экранах. Шестьдесят с лишним команд, мелькание незнакомых лиц, цветов, гербов.

Нашу назвали в свой черед, и я на миг увидел самого себя на огромном духовом экране, и было до странного непривычно видеть свое лицо в таком размере, выше дома, над стотысячной толпой.

После грянул имперский гимн. Сто тысяч человек поднялись на ноги единым движением, и весь стадион запел. От этого слитного голоса, тяжелого и мощного, поднимающегося к небу, по спине прошел холодок.

Слова я, разумеется, знал, и пел со всеми: в такой момент выделяться и бунтовать не стоило. Но я не мог не думать о том, что это был гимн тех, кто уничтожил мой род, отчего на сердце было как-то тяжело и тоскливо.

Индивидуальные бои должны будут проходить после групповых. Причем о том, в каком формате их планируется проводить, никто не говорил, что было странно, с одной стороны. Но с другой, с учетом приза за индивидуальный турнир никто, и я в том числе, не удивился бы, если бы Кавелины подготовили на этот год что-то особенное в этом плане.

Кстати об этом: после знакомства с участниками распорядитель как раз перешел к призам, и вот тут огромный стадион притих, прислушиваясь, потому что призы интересовали всех.

За командный этап победившей команде полагался переходящий кубок, щедрое финансирование ее Академии до следующего турнира, привилегии и очень внушительные награды самим семерым участникам. Такие, что хватило бы переменить всю жизнь любому из нас, а безродному в особенности.

Зал гудел одобрительно, зрители явно прикидывали, на что они бы потратили такие деньги. А потом распорядитель назвал приз индивидуального этапа, и вот тут стадион взревел по-настоящему, в полную силу.

Желание. Одно желание от рода Кавелиных. Род, что правит всей планетой от имени императорской семьи, своей волей исполнит одно желание сильнейшего одиночки турнира. И это был не просто богатый приз, это был жест власти.

Смотрите все, чего можно заслужить, если ты лучший из лучших, вот как высоко мы готовы вознести достойного. Стадион ревел тысячами глоток, и я хорошо понимал почему.

Жеребьевку группового этапа провели тут же, на поле, не откладывая.

Команд было шестьдесят две. От каждого уезда по четыре-пять, а от столичной Академии — около десятка. Все шестьдесят две команды разбили по классической турнирной сетке на выбывание: проиграл свой бой и вылетел, выиграл и прошел дальше.

Распорядитель объявил порядок: завтра пройдут первые пятнадцать боев, в которых сойдутся первые тридцать команд по жребию, а послезавтра еще пятнадцать, в них еще тридцать. Двум командам повезет и они этот рауд пропустят. Жребий тянули открыто, на виду у всех, и на экранах одна за другой высвечивались сложившиеся пары.