— Ты только не тяни, — сказал он, поднимаясь. — И не мудри.

Я остался один. Бок в месте ожога снова заныл, но, получается, что куда больше расплачивался за тот бой теперь не я, а старик, которому смотрят в окна.

Впрочем, слишком долго казнить себя смысла не было. Надо решать проблему, и первым делом понять, кто за этим стоит, насколько всерьез и с какой стороны. А узнать такое тихо, не подняв волны, мог Виктор: у Орлов было через кого спросить.

К нему я пошел в тот же день. Удачно совпало, что именно сегодня была запланирована наша вечерняя тренировка, которые мы возобновили после возвращения с весенней практики.

Зал был пустой и гулкий. Виктор стоял у дальней стены и разбирал свои духовые пистолеты, протирал тряпицей гравированные каналы. Я подошел и как-то сразу выдохнул. От его присутствия всегда делалось спокойнее, и за год я так и не понял, как у него это выходит.

— Привет, — сказал я.

— Привет. — Он не поднял глаз от пистолета. — Случилось что?

— Случилось. — Я сел на скамью у стены. — Дело такое, что прошу выслушать и лишнего не спрашивать.

— Это я умею.

Я рассказал ему ровно столько, сколько было можно. Что весь второй курс дерусь на подпольной арене под чужим именем, ради денег. Что после одного удачного боя мной кто-то заинтересовался, проследил, вышел на моего пожилого знакомого, и теперь за его домом смотрят.

Про самого старика сказал только, что это специалист по особым телосложениям. Про Практику, разумеется, ни слова. Виктор слушал, не переставая протирать пистолет, и не задал ни одного лишнего вопроса.

— Что ты хочешь, чтобы я узнал? — спросил, когда я закончил.

— Кто это и насколько все всерьез. Государство, какой-нибудь род или кто помельче.

Он кивнул, убрал пистолеты в чехол, защелкнул.

— Дай день. У Орлов есть через кого спросить тихо, не поднимая волны. Если за этим стоят казенные, я пойму по тому, как идут запросы, кто их подает и куда. Казенные оставляют один след, частники совсем другой — их никак не спутаешь. Завтра скажу.

Назавтра он нашел меня сам после занятий и без слов отвел к глухой нише под лестницей, где нас никто не мог слышать.

— Не государство, — сказал тихо. — И не Железные — я и это проверил, примерно зная твою историю с Георгием. Казенного интереса к твоему имени нет нигде: ни одного официального запроса, ничего, что шло бы от власти. Это частное. Целиком.

Я выдохнул. Стало чуть легче, но только чуть, потому что частное не значило безопасное.

— Частное — это какое?

— Денежное. — Виктор прислонился плечом к стене, сложил руки. — На арене крутятся не одни зрители. Есть публика посерьезнее, у которой водятся средства. Такие высматривают перспективных бойцов и уводят их с открытого песка к себе, в частные руки: на закрытые бои, под чужой кошелек, в полную свою власть. Кто-то из этой породы положил глаз на тебя после того, как ты в первом же бою на Круге уложил матерого Второго. Такого там еще не бывало. Через мои каналы вышло, что интерес идет не от самой арены, а как раз от этих, со стороны.

И тут я вспомнил слова Максима. О том, что на трибунах сидел один и тот же человек, поодаль от всех, и что-то писал в тетрадь.

— Кажется, я знаю, кто это может быть, — сказал я. — Был там один, мой представитель его срисовал в какой-то момент.

— Может, он, а может, и нет, наверняка не скажу и врать не стану. — Виктор помолчал. — Но картина складывается такая. Они стали копать: кто ты, откуда берешься перед боями, куда исчезаешь после. До настоящего имени пока не добрались, иначе и разговор у нас был бы другой, и пришли бы уже не к старику. Зато нашли твоего деда и теперь сторожат его — ждут, что ты придешь снова.

Чем это грозило, я представлял и без него. Бои на арене законом не запрещены, так что ни тюрьма, ни что похуже мне за них не светили. Но студент Императорской Академии, тайком дерущийся под маской за деньги — это готовый скандал и, скорее всего, отчисление, а с ним и конец всему, ради чего я сюда лез. И главное, если бы все вскрылось, я бы потянул за собой того же Симонова.

— Спасибо, Вить, — искренне поблагодарил.

— Не за что пока.

Он ушел переодеваться, а я остался под лестницей. До отъезда в столицу оставалось всего ничего, и каждый день забит под завязку. Надо было сдать выпускные экзамены и собраться в дорогу через половину планеты, не считая сотни мелких дел.

И в эти же дни нужно было вытащить старика из-под наблюдения, не показавшись при этом самому, и спрятать так, чтобы никто до него не дотянулся. Нужны были люди. Конкретно: шестеро людей, которым придется рассказать почти всю правду, как и Виктору.

Граница, через которую нельзя было переступить даже ради них, проходила по одному слову. Практика.

Про арену я мог рассказать. Про маску и деньги тоже, про бои на Круге. Про старика мог, если не называть, кто он на самом деле. А про Практику нельзя было, и тут хоть режь. Оставалось лишь надеяться, что они не станут задавать лишних вопросов.

Собрал я их на следующий день, у себя в комнатах. Пришли пятеро. Наташа села на стул прямо, не касаясь спинки, сложила руки на коленях, и по одной ей уже видно было, что все понимали: разговор пойдет серьезный. Яков привалился к косяку, скрестив руки, а Артем по привычке забрался на подоконник и болтал ногой.

Виктор встал у стены чуть в стороне и молчал, потому что большую часть уже знал, как и Ян. Кати не было — она ушла в прорыв и заперлась у себя. Ходить вокруг да около я не стал, сказав:

— Мне нужна ваша помощь. И прежде чем просить, я должен кое-что вам рассказать.

Артем перестал болтать ногой. Наташа смотрела не мигая, и по лицу ее ничего нельзя было прочесть.

— Я дерусь на арене, — признался. — На Николаевской, под именем «Пламенев». Уже почти год. За деньги, на все, что мне было нужно, чтобы расти, и за что нечем платить парню без рода и без гроша.

Никто не ахнул. Яков только хмыкнул себе под нос — негромко, но в этом хмыке было что-то вроде «ну наконец сказал вслух». Он близко знал меня дольше всех и удивлялся мне реже всех. Артем приподнял брови и качнул головой, словно прикидывал, как теперь на меня смотреть. Ян не шевельнулся, сидел как сидел.

Глаза я от него отвел, чтобы не выдать нас обоих. Не хотел выдавать его тайну «за компанию», если он не собирался.

— Дальше, — сказала Наташа ровно, без нажима.

— Несколько дней назад я дрался против Второго Круга и победил. — Расписывать как, я не стал, это было лишнее. — Кто-то с арены захотел меня перекупить и стал копать, кто я, откуда берусь и куда исчезаю. И докопал до одного человека. До старика, к которому я поехал сразу после боя, не глядя по сторонам.

— Что за старик? — спросил Яков.

— Ученый, в годах, по особым телосложениям. — Я говорил не торопясь. — У меня особое телосложение, как вы знаете, только оно не помогало, а мешало расти, чуть не сломав мне путь. Мучился я с ним долго, пока случайно не вышел на старика. Он один разобрался, в чем моя сложность, и научил, как ее обойти. Без него я бы на Круг не прорвался. Многим ему обязан.

Это была правда. Каждое слово — правда, просто из нее было вынуто главное, без чего она складывалась в безобидную картинку. Парень с трудным телом, добрый старик-теоретик, благодарность ученика учителю.

Про то, что старик на самом деле Практик третьей Чары, в этой картинке не было ни намека. И проверить ее было нельзя, Дар Симонова прятал его Дух так глубоко, что и Маг Пятого Круга прошел однажды мимо.

— И теперь за ним следят, — закончил я, — из-за меня. Я привел их к самой его двери, по глупости, не проверив, не тянется ли за мной хвост. А через месяц мы все уезжаем на лето в столицу, на турнир. Оставить его под наблюдением я не могу — это все равно что бросить. Старика надо вывезти и спрятать раньше, чем мы уедем. Показаться у него тоже не могу, они тут же переключатся с него на меня, и, чем черт не шутит, вызовут еще несколько Кругов для поимки. Кто их разберет. А провернуть надо быстро, пока те, с арены, не потеряли терпение и не пришли к нему сами. Вот за этим вы мне и нужны.