Мир провалился. Гул трибун превратился в глухой ровный шум. Жар и свет остались, но время вокруг растянулось и загустело. Горна я видел теперь не размазанным пятном, а целиком, до тех подробностей, которых раньше так не хватало.

Видел, как он переносит вес на левую ногу, чуть подгибая колено. Как под кожей в правом плече у него собирается и стягивается Дух за миг до того, как оттуда пойдет огонь. Быстрее мое тело не стало, и в чистой скорости я не догнал бы его и теперь. Зато знал, куда он ударит, на полмгновения раньше него самого, и этого хватило с лихвой.

Горн качнул правым плечом, чтобы хлестнуть огнем справа, а я уже шел туда, не уходя от удара, а входя в него, навстречу, и сбил пламя мечом ровно в тот миг, когда оно сорвалось с его ладони. По дрогнувшим бровям понял, что он удивлен.

Он пошел на сближение, я встретил его на полпути, развернулся корпусом, и обожгло теперь уже его моим огнем, в открытое предплечье. Он отдернул руку, и впервые за бой отступил. Он, а не я.

Теперь я гасил его в зародыше. Он начинал связку, набирал Дух, а я перебивал ее на втором движении, до того как она становилась опасной. Лицо у Горна закаменело, он перестал щуриться и начал бить чаще, чем стоило, и каждый лишний удар открывал его чуть больше. Это была уже его ошибка, не моя. Он привык ломать чужой ритм и держать свой, а теперь ритм ломали ему — раньше, чем он успевал его задать.

Горн явно понял, что в ближнем размене проигрывает, и решил кончить разом. Отступил на середину, на чистый песок, развел руки широко, и над раскрытыми ладонями стал расти тяжелый огненный шар — с низким ровным гулом, втрое больше всего, что он бросал до этого. Это был его главный козырь, и он вкладывал в него все до донышка.

Оком я смотрел не на шар, а на то, что за ним. Весь Дух Горна ушел вперед, в эту атаку, до последней капли стянулся к рукам и груди, а его спина и бока на короткий миг оголились, защита почти исчезла. Вот оно.

Он толкнул шар в меня обеими руками. Я не стал уходить с линии и не стал ставить стену. Вместо этого погнал силу Кольца в лезвие и дальше, за острие, вытянул алое долгим клинком — вдвое, втрое длиннее самой стали — и этим огненным клинком встретил летящий шар.

Алое пламя вошло в него, как нож входит в перезревший плод, и распороло надвое. Две половины огня с ревом прошли по обе стороны от меня, и перегруз полыхнул на куполе синим цветом.

Обе половины разрубленного огня начали расходиться в стороны, и хотя посередине еще оставалась полыхающая часть, силы в ней было уже совсем немного. Я был уверен: Горн решит, что я нападу именно через нее. Но вместо этого я, ускорившись благодаря силе Ядра, сам ушел вбок, обогнул одну из половин его сферы и вышел в трех шагах от него, где он меня не ждал.

Меч уже шел сверху вниз, по широкой диагонали, с полным пламенем по лезвию, и весь вес Ядра я вложил в этот один удар. Горн вскинул руку с остатком огня, попробовал закрыться… Поздно.

Клинок снес его заслон и плашмя обрушился на плечо и грудь. В удар легли сорок килограммов железа, сила Ядра и пламя Кольца. А сверх того все, что я скопил за почти три года и за три страшных дня в Рятке. Его смело с ног.

Не дав ему собраться, перехватил рукоять покороче и впечатал тяжелое навершие ему под дых — без замаха, одним весом подавшегося вперед тела. Воздух вышел из Горна со свистом. Он осел на песок боком и больше не встал.

Синий перегруз на куполе спал, и тот снова ровно засветился голубым. Судья поднял руку в мою сторону.

Дыхание я выровнял не сразу. Плечо в месте ожога саднило, бок ныл там, где он достал меня вначале, и я знал, что к ночи это даст о себе знать. Но за победу над Вторым Кругом цена была дешевой. Меч я поднял над головой и дал Кольцу выплеснуться в последний раз, и огненный шлейф за плечами встал стеной, позволив трибунам приветствовать меня.

В комнате под трибунами я первым делом стянул маску и сел, переводя дух. Максим пришел не сразу. Но когда он вошел, в руке у него был конверт потолще обычного. Протянул его молча и при этом смотрел на меня так, как не смотрел ни разу за все знакомство.

— Завалить Второго в первом же бою на Круге, — сказал он наконец, — такого тут на моей памяти не бывало. Вообще. — Помолчал, пожевал губами. — Ты понимаешь, что теперь будет? Тебя теперь будут хотеть буквально все. Бойцы, чтобы помериться силами, — это само собой. Но не только бойцы.

Я кивнул, слушая вполуха — мысли были еще там, на арене. Стянул маску, бросил на лавку, и парень, который только что был «Пламеневым», снова стал собой, обычным студентом, и хотелось ему ровно одного: добраться до единственного человека, который поймет по-настоящему, чтобы рассказать, что случилось. Что Око сработало в бою. Что Кольцо держит уровень. Что я видел Второй Круг насквозь.

Так что к Симонову поехал прямо с арены, не заходя домой, и понял, что сделал не совсем грамотно, уже в экипаже. При мне еще был меч, замотанный в дерюгу, под рубахой саднил обожженный бок, а от рук несло гарью так, что возница пару раз обернулся.

Надо было сперва добраться до Академии, переодеться, отлежаться и по-хорошему только через день, на свежую голову, ехать. Но в груди стучало то, что не отлеживается, и я знал на всем свете только одного человека, которому это можно вывалить целиком, без вранья, масок и без «особого телосложения». Поэтому я ехал, не мог иначе.

Постучал условным стуком, и за дверью сразу зашуршало, скрипнула задвижка глазка. Он всегда смотрел в глазок, перед тем как открыть, даже зная, кто пришел. Полсотни лет привычки не стираются за год с небольшим покоя.

Дверь открылась. Симонов стоял в проеме в домашней рубахе навыпуск, и в первый миг я увидел не наставника, отдавшего мне часть себя, а просто старика, ставшего будто бы меньше ростом.

После Рятки он так и не набрал обратно ни вес, ни прежнюю стать. Лицо осталось тем же, с высокими скулами и складками от носа к углам рта, но в нем поселилась усталость, которой раньше не было.

— От тебя несет горелым, — сказал он вместо приветствия. — Заходи, пока соседи не вышли нюхать, кто тут палеными тряпками воняет.

Он поставил на огонь чайник, сел напротив, сложил на столе свои огромные старческие руки с узловатыми пальцами и стал ждать. Ждать он умел лучше всех, кого я знал, и так, что молчание не давило, а само звало говорить.

— Я дрался против Второго Круга, — сказал я. — И завалил.

Он чуть качнул головой, мол, продолжай.

— Кольцо держало весь бой, — заговорил я, и слова сами шли, обгоняя друг друга. — Я раскрыл его на полную, по-настоящему, и оно не просело и не сорвалось, не потеряло стабильность. Это полноценная имитация Круга. А бой… Это было шикарно! Пламя против пламени: он гнал на меня волны, а я перекрывал их своими и держал, и не уступал. В середине он добавил скорости и стал меня обходить, и я перестал успевать за ним глазом. И тогда на полную активировал Око. Я уже испытывал нечто подобное в последнем бою перед Ряткой, когда Дух Зверя прорвался на уровень пика, но сейчас это было намного отчетливее и заметнее. Мое время буквально растянулось!

Я, кажется, даже слегка дрожал от возбуждения.

— И что ты увидел? — сказал он негромко.

— Все! Как он переносит вес. Как у него Дух стягивается в плечо за миг до того, как оттуда пойдет огонь. Я видел его насквозь, понимаете? Не угадывал, как раньше, а видел саму подготовку удара еще до удара! После этого бой перевернулся полностью.

Чайник зашумел. Симонов снял его, разлил кипяток по двум щербатым кружкам, бросил в каждую щепоть сушеной травы из мешочка и пододвинул мне одну. Пар поднимался ровным столбиком, чай пах горьковато.

— Три центра сработали вместе так, как должен был один… — сказал он задумчиво.— Вернее, так, как один бы не смог.

— Вместе, — кивнул я, отпивая кипяток.

Старик тоже отпил из кружки, обхватив ее ладонями, и надолго замолчал. Я знал это его молчание и не торопил. Симонов просто думал.