И те прислали. Иван Петрович, поддельный отец, глава Червонной Руки, и Игорь, сделавший на меня настолько большую ставку, что, насколько понял по некоторым моментам в его письмах, если бы я провалился в Вязьме, его самого в роду Топтыгиных ждало бы в лучшем случае забвение. Прислали, не спросив зачем, по одному слову Пудова, которого толком и не знали.

Я сидел тогда, держал в руках этот сверток, и было мне очень странно. Летом после экзаменов, разжившись первыми приличными деньгами, полученными в награду за убийства Зверей и от продажи призов за первое и второе места, я сам отослал часть в Мильск. И теперь как будто эти деньги вернулись, причем с огромными процентами, в тот самый час, когда понадобились.

Я мало кому должен в этой жизни так, как был должен Мильску, и долг этот не из тех, что закрывают разовой отсылкой денег. Там осталась Аня, за которой по моей просьбе приглядывали ребята Червина, там остались ребята из Червонной Руки, которые помнили меня ничего не понимающим мальчишкой.

Про себя я решил вернуть. Все до копейки и сверху, когда встану на ноги по-настоящему. Не из чувства вины, которого не было, а потому что так правильно, когда тебе протягивают руку, не задав ни единого личного вопроса.

Гриша сверх мильских денег добавил и свое. За полтора года в Вязьме он раскрутил какие-то свои дела — темные наполовину, как все у него, — и отдал все, что не было в обороте, отмахнувшись от моих возражений так, будто предлагал ему несусветную глупость.

Я пробовал спорить, говорил, что не возьму просто так, а он только махал рукой и переводил разговор. В конце концов понял, что отказом обижу его сильнее, чем согласием. В сумме хватило еще на несколько низших Камней и на один малый, и эти несколько могли решить, смогу ли я взять этот рубеж, или встану на нем в шаге от цели.

Утром Артем вызвался проводить меня до экипажа. Наташа с Яковом простились еще у входа в общежитие: без долгих слов, как прощаются те, кто уверен, что свидится. Наташа коротко сжала мне предплечье, посмотрела, будто хотела добавить что-то, но не добавила. Я понял и кивнул.

Яков же хлопнул по плечу так, что я качнулся, и буркнул, что если пропущу что-нибудь стоящее, он мне не расскажет нарочно, чтоб неповадно было исчезать. Это было настолько в его духе, что я усмехнулся, и на этом мы и расстались. Катя попрощалась еще раньше, поймав меня у самых дверей. Обняла крепко, и пару секунд мы стояли, ни слова друг другу не говоря.

Накануне я все-таки рассказал ей часть правды про Георгия. Не о компромате, но, уезжая, я должен был убедиться, что мне будет куда вернуться. Поэтому вынужденно рассказал ей кое-что, чтобы иметь возможность оправданно попросить не прорываться на Круг.

Она ответила, что шанс на такой быстрый прогресс минимален, но все равно без проблем пообещала мне это. С Виктором и Яном мы пока что не были так близки, чтобы они вышли провожать.

А Артем пошел со мной через двор, к дальним воротам, и всю дорогу говорил.

Говорил про новый прием с магией земли, который у него никак не выходил. Что-то про то, как поднять не стену и не шип, а несколько узких столбов разом в шахматном порядке, чтоб противнику было не пройти. А столбы выходят кривые, разной высоты и валятся, и наставник говорит, что он торопится и не докручивает основание. Но он не торопится, просто чувствует, что дело не в этом, а в чем-то другом, только не поймет в чем. Может, в том, что он держит в голове сразу все столбы, а надо бы пускать их волной, один за другим, чтоб земля успевала…

Я слушал и поддакивал, вставлял где надо «угу» и «может быть». Потому что понимал, что он делает. Артем всю дорогу заполнял тишину нарочно, без единой паузы, в которую можно было бы вставить вопрос «так все-таки куда ты и зачем».

Он не хотел спрашивать, знал, что не отвечу, и не хотел ставить меня в неловкое положение. Потому и говорил про свои столбы — лишь бы не молчать, лишь бы между нами не повисла неловкость.

Еще летом этот же Артем растрепал бы на всю Академию любой чужой секрет, который попал ему в руки: не со зла, а от болтливости. Тот Артем и этот, шагающий рядом и нарочно несущий чепуху, чтоб не задеть друга вопросом, были как будто два разных человека. На него мой выговор после истории с Катей и Яковом явно подействовал более чем сильно.

У ворот мой экипаж уже ждал. Артем оборвал себя на полуслове, потоптался.

— Ну… — Он сунул руки в карманы. — Возвращайся давай. А то без тебя Яков совсем обнаглеет, некому будет на место ставить.

— Вернусь, — сказал я.

Он кивнул, отступил на шаг. Я закинул мешок в экипаж, забрался следом. Симонов ехать со мной не мог: старик и молодой парень в одном наемном экипаже, трясущиеся два дня до глухой Рятки, запомнились бы вознице. А даже если и нет, я бы точно не смог объяснить ребятам, кто Симонов такой.

Так что он отправлялся своим ходом, и встретиться мы уговорились уже в Рятке, в гостинице. Экипаж тронулся. Колеса хрустнули по мерзлой земле, и ворота Академии медленно поплыли назад. Артем стоял, подняв руку, пока поворот не скрыл его из виду.

Я откинулся на спинку и стал смотреть, как мимо тянется просыпающаяся Вязьма: закрытые ставни лавок, дворники с лопатами, дымы над крышами — прямые в безветренном утреннем холоде. Друзей, команду, всю нашу жизнь я оставлял на два месяца позади.

И не из желания, а чтобы иметь возможность продолжить эту жизнь потом. С одной стороны, очень странно, а с другой — максимально логично.

Гостиница в Рятке была, как я и помнил, невелика: десяток номеров над трактиром, скрипучая лестница, узкие комнаты с одним окном на серую улицу. Я снял отдельный, в конце коридора, чтоб соседей было поменьше. Симонов взял соседний.

Так мы и поселились, старик и я через стенку, и со стороны это были два постояльца, не знакомых друг с другом, какие случайно оказываются под одной крышей в захолустье. Сходились мы только по делу и сходились тихо, без стука. Хозяин вспомнил меня, но лишних вопросов не задавал: платят вперед, не буянят, и ладно.

Работать я приехал над одним. Никакой тренировки тела, никакого железа, никаких боев. Тело свое я за зиму нагрузил с лихвой на арене и на спаррингах, ему теперь требовалось восстанавливаться и наполняться Духом. Так что в Рятке я только брал позиции, одну за другой, и между ними не делал ничего — лишь ел да спал, копя силы на следующую.

Камни тратил без жалости, уже не экономя, понимая, что мое время ограничено максимально. Проглатывал Камень за Камнем, чувствуя, как чужой Дух растекается по телу теплой тяжестью, и гнал его туда, куда указывал Симонов.

Каждая новая позиция начиналась с Симонова. Он приходил, клал ладони мне на спину, и его собственный Дух, ровный и старый, проходил по мне насквозь, нащупывая, где залегает следующий узел. Поясница. Крестец. Мозг.

И уходил к себе, а я оставался один и брал названное. Сам процесс был не боем и не подвигом, а долгой нудной возней, в которой не на что было смотреть со стороны. Я ложился или садился, как удобнее под зону, закрывал глаза и тянул Дух, свой и проглоченный из Камней, в названное место узкими нитями, пропитывая его насквозь, волокно за волокном.

Позиция — это не точка, это целый узел, сплетение токов, и пропитать его — значит провести Дух по каждой жилке, ровно, без пропусков, пока узел целиком не нальется и не загорится изнутри тем ровным теплом, по которому я узнавал: взято.

На это уходили дни. Дни лежания в полутьме, в обнимку с собственным телом, в монотонном перебирании внутренних струн, от которого деревенеет спина и теряется счет времени. Бывали часы, когда я не понимал, утро на дворе или вечер, и только по тому, как менялся за окном свет на стене, угадывал, что прошел еще день.

Голова за эти дни пустела до звона: ни команды, ни Орлов, ни арены, ни Георгия с его соглашением — ничего из той набитой людьми жизни, что осталась в Вязьме. Только тело, узел и Дух. В этой пустоте была своя тяжесть, но зато впервые за долгое время мне ни перед кем не надо было держать лицо.