Оставалось одно: стоять на ней и не падать, а драться правой да руками, и надеяться, что Граненый, мой сегодняшний противник, не разглядит этого раньше времени. Хотя разглядит конечно. Тут все подмечают всё с первого взгляда — работа такая.

Распороли мне бедро вчера. Я разбирал это в голове, пока возился с бинтом, не потому, что хотел вспоминать, а потому, что руки делали привычное и голове надо было чем-то себя занять.

После бала у Железных и истории с Катей, Яковом и Игнатом Громовым я ушел в прорыв и взял тридцать вторую позицию. Камни еще оставались, но я понимал, что этого будет недостаточно, а все выходные до марта у меня были жестко распланированы исключительно на новые прорывы, тратить их на бои уже не было никакой возможности.

Тогда я попросил Максима ставить меня чаще, подряд, сколько даст сетка, и он ставил. Два боя в два дня, вчера и позавчера. Первый я выиграл чисто. Тяжело, но чисто: противник попался напористый, из тех, кто лезет вперед без оглядки. Я перетерпел его на доспехе и достал, когда он выдохся и открылся.

А второй проиграл.

Это было первое мое поражение, и поделом. Соперник попался быстрее и техничнее меня, не давил, а резал, ловил на каждом размене ударами по мелочи. В один неудачный момент, когда я потянулся достать его и открылся на полмгновения, он нырнул под руку и вонзил длинный узкий клинок под чешуйки доспеха белого змея. Глубоко, очень глубоко.

Дальше драться на одной ноге смысла не было, но я продолжил на чистом упрямстве, даже понимая, что проиграю. За проигрыш платили все равно, так как на арене было важно еще и шоу, но, очевидно, куда меньше, чем за победу. Ночь я проворочался, считая то рубли, то Камни, то дни, и к утру решил, что нога подождет. Сказал Максиму, что выйду сегодня, попросив, чтобы он любой ценой впихнул меня в расписание.

Он смотрел на меня тогда так, будто я предложил ему сунуть руку в горн. Пытался отговорить: «С такой ногой нельзя, тебя на ней размажут, отлежись неделю». Я ответил, что недели у меня нет. Он еще поспорил для порядка, но понял, что меня не свернуть, подсуетился, нашел бойца, который был не против выйти против меня, договорился с организаторами и поставил бой.

Третий за три дня. Самый дешевый расчет на свете: продать ногу за Камни на следующий прорыв, потому что нога заживет, а упущенное окно не вернешь.

За стенкой ровно гудел зал — без слов, как всегда. Я проверил меч и пустил по лезвию тонкую алую нитку. Шла она ровно, и хоть это сегодня было в порядке. Пот выступил на висках под маской раньше срока.

Максим зашел, глянул на мою ногу, на то, как я стою, перенеся вес на здоровую, и поджал губы.

— Последний раз спрашиваю, — он говорил тихо, но твердо, — откажемся? Скажу, занемог. Через неделю поставлю против кого помягче — отыграешься.

— Расскажи еще раз про Граненого.

Он понял, что отвечать на его вопрос не собираюсь, и вздохнул.

— Граненый — Первый Круг, камень. Плотный, тяжелый. Корку каменную тянет на руки, бьет коротко. Любит притереть к себе и продавить. — Максим почесал бровь. — В обычный день ты бы его обтанцевал. Но день у тебя не обычный. Он всю драку будет гонять тебя, пока не подломишься. Так что, увидишь, что плохо, ложись — я уберу.

— Понял.

— Ни черта ты не понял, — сказал он без злости, устало и отступил к двери. — В обмен с ним не лезь, он тебя в обмене и сожрет. И вот еще. Зал уже знает, что ты вчера хромым уходил с песка. Ставят против тебя мощно, семь к одному почти. Я, чтоб тебя, поставил все, что у меня было на карманах, на твою победу. Вытянешь — не заберу ничего, кроме того, что вложил, и отдам тебе остальное вдобавок к призовым. Но только если пообещаешь, что больше не будешь так рисковать.

Я прикинул. После сегодняшнего дня до мая я в любом случае на арене не появлюсь, и тогда, вне зависимости от исхода, смысла надрываться уже не будет.

— Обещаю.

— Ладно, поверю тебе, — кивнул Максим. — Все. Иди.

Рупор за стенкой прокричал мое имя. Еще пару минут будет идти представление, но мне и правда пора идти. Снял меч со спины, повел плечами, и пошел к воротам, наступая на левую так ровно, как мог, чтобы не хромать хотя бы в коридоре. Под сводами ровно гудел зал, и каждый шаг до ворот отдавал в бедро тупой болью, которую я загонял внутрь, не давая отразиться на лице.

Трибуны были полны. Сегодня воскресенье, недавно был Новый год, и на этот вечер назначено довольно крупное сражение между Третьими Кругами, так что я совершенно точно не был гвоздем программы даже близко.

Но мое имя уже неплохо знали, к тому же после вчерашнего проигрыша увидеть «Пламенева» снова на арене было неожиданно, так что поприветствовали меня бурно.

Где-то под сводами ударили в барабан, медленно и тяжело. Я ступил на песок и изобразил привычное приветствие с пламенем по лезвию и шлейфом. Поднял меч вертикально, замер на три секунды, и зал одобрительно отозвался. Образ я отыграл до конца, как полагалось.

Но когда опустил меч и сделал первый шаг к центру, левая нога все-таки качнула меня вбок — едва заметно, на полпальца.

Граненый стоял у дальнего края. Невысокий и кряжистый, заметно шире меня в плечах, с короткой шеей и тяжелыми руками, по которым уже наползала серая каменная корка — как и говорил Максим, от локтя к кулаку.

Он стоял спокойно, ждал. Зачем торопиться, если добыча и так на одной ноге?

Когда дали сигнал, Граненый пошел вперед тяжелым шагом. Качнулся вправо, заставляя меня сместиться влево, на больную ногу. Я сместился, и бедро отозвалось болью.

Качнулся еще раз, я снова перенес вес — и снова прострелило. Он начал бить коротко, проверочно, особо не вкладываясь. Я отводил мечом или уходил с линии, но каждый уход стоил мне шага в сторону, который вынужденно делал через левую.

Тело и без ноги было разбито. Два боя за два дня не проходят даром, и я тащил в себе их остатки: ныл вчерашний бок, плечо после первого боя ходило туго, костяшки в обмотках были сбиты.

Противник это чувствовал и работал спокойно, без спешки, как пастух заворачивает скотину, куда ему надо. Гонял меня по широкой дуге, все влево и влево. Меч в сорок килограммов на одной здоровой ноге становился вдвое тяжелее: чтобы повести его по дуге, нужна была опора в обе ступни, а у меня была одна с половиной, и каждый замах я доводил уже на чистом упрямстве.

Я держал дистанцию, огрызался мечом. Доставал его пару раз краем лезвия по каменной корке на руках. Алый огонь оставлял на сером короткие черные подпалины, но саму корку не брал, только скользил по ней.

Пробовал зайти на опережение, поймать его на шаге, но шаг мой выходил коротким и кривым, и Граненый успевал убрать руку и притереться ближе. Гул трибун сменился, пошел ниже и жаднее: «Пламенев» сегодня плывет, как и ожидалось, и они не могли дождаться, когда меня уложат.

Я попробовал то, что выручило меня когда-то против Вьюна: бросил ловить противника глазами и стал слушать Духом, искать слабое место. Но Граненый был другим.

У того вся сила уходила в скорость, и между разгоном и защитой всегда оставался зазор, который Дух умел поймать. У этого зазора не было. Каменная корка покрывала руки ровно и плотно: он просто шел вперед и бил. Слушать в нем было нечего.

Один раз я все-таки попробовал переломить ситуацию. Поймал момент, когда он шагнул в очередной заход, и пошел не назад, а вперед, на сближение, чтобы достать его раньше, чем он меня.

Замах начал чисто, но довести его должна была левая нога. Меч пошел ниже и медленнее, чем надо, Граненый принял его на каменное предплечье, отвел в сторону, и я остался открыт на тот самый миг, которого ему хватило.

Кулак вошел мне под ребра, я согнулся, и следующий пришел в плечо сверху, вбивая в песок. Я устоял кое-как, на упрямстве, но цену понял ясно: переломить ход боя не выйдет.

Долго так продолжаться не могло, и Граненый это знал лучше меня. Поймав очередной мой перенос веса на левую, он перестал изучать и вошел в клинч.