стены. Прошла прямо до ординаторской, закрыла за собой дверь и села на стул у стола.

Поставила перед собой стаканчик с кофе, который так и не выпила. Посмотрела на свои руки.

Они лежали на столе, обе, ладонями вниз, руки хирурга. Я никогда не делала маникюр длиннее

двух миллиметров, потому что нельзя. Никогда не носила кольца на дежурстве.

Кожа чуть суховата от постоянной обработки, у основания указательного пальца правой руки

давний маленький шрам от скальпеля, первый курс ординатуры. Руки, которые умеют делать то,

что умеют немногие. Руки, которыми я вытащила десятки людей с того края, откуда не

возвращаются.

Я смотрела на них и думала о том, что они никогда не были красивыми. Встала. Вышла из

ординаторской, прошла по коридору до туалета в конце крыла, не тот, которым пользовался

персонал у поста, дальний, там почти никогда никого не было. Вошла, закрыла дверь на

щеколду.

Зеркало над раковиной было небольшим, прямоугольным, в металлической рамке. Обычное

госпитальное зеркало, без прикрас. Я подошла и посмотрела на себя. Смотрела долго.

Тридцать четыре года. Под глазами то, что не скрывает ни один консилер, если хорошо

присмотреться: усталость, вросшая глубже, чем косметика достает. Волосы убраны в небрежную

косу, несколько рыжих прядей выбились и лежат вдоль шеи.

Лицо красивое — я знаю это объективно, мне говорили, и зеркало не спорит. Но красота у меня

резкая, взрослая, с характером. Не та, от которой мужчины улыбаются мягко и открыто.

Ниже был белый халат, который скрывает то, что я давно привыкла считать проблемой. Пышные

плечи, грудь, которая всегда была больше, чем мне казалось нужным. Талия, которую я когда-то

пыталась спрятать широкими пиджаками и перестала после тридцати, потому что стало все равно.

Бедра.

Я смотрела на себя и думала об Алине.

Двадцать три года. Та легкость, которая бывает только тогда, когда тело еще не успело стать

полем битвы с самой собой. Тонкая, высокая, с этой улыбкой без дна. Она входит в палату и

просто существует в ней легко, естественно, как будто ее появление само по себе уже подарок.

А потом я вспомнила женщину у кафе. Светловолосую, в платье в цветок, с большим круглым

животом. Молодую, тоже легкую. Ту, которую Игорь держал за руку и на которую смотрел так,

как не смотрел на меня даже в самом начале.

Два образа встали рядом в голове, и между ними вдруг обнаружилось что-то общее — какое-то

качество, которого не было у меня. Легкость. Незамутненность. Отсутствие всего того, что я

таскаю с собой годами: усталость, история, броня, привычка справляться в одиночку, потому

что рассчитывать больше не на кого.

Игорь сказал: тебе не нужна семья. Он имел в виду другое. Он имел в виду: ты слишком

сложная, слишком много, слишком занята собственной силой, чтобы оставить место для кого-то

рядом.

Может, он был прав.

Я стояла перед зеркалом и не отводила взгляда от своего лица. Это важно, не отводить.

Смотреть честно, без жалости к себе и без самобичевания, просто смотреть и понимать то, что

есть.

Есть вот что: сорокадвухлетний капитан спецназа лежит в третьей палате и улыбается молодой

медсестре так, как никогда не улыбался мне. И это нормально, это логично, это даже в

какой-то степени правильно. Алина молодая, незамороченная, без истории, которую приходится

угадывать слоями, с ней легко.

Со мной никогда не было легко и не будет. Это я знаю о себе точно. Ну конечно.

Два слова, которые сложились сами, тихо, без надрыва. Не вопрос, не претензия. Просто

констатация, которая встала на место с той же точностью, с которой встает диагноз, когда

смотришь на снимок и все сразу становится ясно.

Ну конечно не я. Зачем я, если есть Алина. Зачем усложнять, если можно не усложнять.

Я не плакала. Слезы были бы проще. Слезы это выход, эмоция, которая проходит и уносит

что-то с собой. То, что я чувствовала, не проходило. Оно просто стояло внутри, плотное,

тяжелое, без названия и никуда не собиралось.

Открыла кран, набрала в ладони холодной воды, умылась, посмотрела на себя еще раз. Доктор

Маслова. Заведующая хирургическим отделением. Тридцать четыре года. Хороший врач. Одинокая

женщина.

Все это было правдой. Со всем этим можно жить, я умею. Закрыла кран, вытерла руки, открыла

щеколду.

В коридоре было тихо. Из дальней палаты доносился телевизор. У поста Оля разговаривала

вполголоса с кем-то из дневной смены. Обычный госпитальный день, ничего особенного.

Пошла по коридору обратно. Проходя мимо третьей палаты, я не замедлила шаг и не ускорила,

дверь была закрыта, за ней была тишина.

Дошла до ординаторской, забрала карты. Выпила холодный кофе до дна, не почувствовав вкуса.

Надо было работать.

Я всегда умела работать. Это было единственное, что никогда не подводило — ни тогда, когда

ушел Игорь, ни сейчас, когда что-то тихое и глупое, что успело завестись внутри за эти две

недели, получило ответ прежде, чем успело оформиться в вопрос.

Ответ звучал просто. Ну конечно.

Ночь выдалась тяжелой.

После обхода я долго сидела в ординаторской, перебирая бумаги, которых на самом деле не

требовалось. Просто не хотела идти домой, где меня ждала пустая квартира и воспоминания о

вчерашнем дне. О Игоре. О его новой жене с округлившимся животом. О том, как легко он

смотрел на нее.

В третьей палате свет горел приглушенно. Я взяла лоток с перевязочным материалом и пошла

туда, хотя могла бы отправить дежурную медсестру. Сама не знала, зачем. Или знала, но не

хотела себе в этом признаваться.

Тимофей не спал, он лежал, закинув здоровую руку за голову, и смотрел в потолок. Когда я

вошла, он медленно повернул голову. Взгляд был тяжелым, но не усталым, таким, каким он

смотрел только на меня.

— Поздно уже, — сказал тихо.

— Перевязка по графику, — ответила, ставя лоток на тумбочку. — Температура?

— Нормальная.

Надела перчатки и начала снимать повязку с бока. Руки двигались привычно, но сегодня в

каждом движении чувствовалась какая-то неправильная дрожь. Он лежал спокойно, слишком

спокойно для человека, который обычно напрягался при любом прикосновении. Сегодня он просто

смотрел на меня, не отводил глаз.

— Ты сегодня другая, — произнес после долгой паузы.

— Обычный день.

— Не ври.

Подняла взгляд, он смотрел прямо, без привычной усмешки. В полумраке лицо казалось еще

более жестким и одновременно открытым. Я вдруг почувствовала, как внутри все сжимается. Все

то, что я старательно запихивала в дальний угол после вчерашней встречи с Игорем, начало

выбираться наружу.

— Не надо, Николаев.

— Не надо — чего?

— Не надо смотреть так.

Он медленно сел на кровати, движение далось ему еще с трудом, но он сделал это уверенно.

Простыня сползла ниже, открывая перевязанный торс. Я хотела отвести взгляд, но не смогла.

Расстояние между нами вдруг стало слишком маленьким.

— Почему? — спросил низким голосом.

— Потому что это неправильно.

— Для кого?

Не ответила, закончила с повязкой на боку и перешла к бедру. Когда мои пальцы коснулись его

кожи выше колена, он накрыл мою руку своей ладонью. Она была такой сильной, теплой, тяжелой.

— Марина.

Мое имя в его устах прозвучало совсем не так, как обычно. Без иронии, без вызова, просто.

Как будто он давно его примерял и наконец произнес правильно.

Подняла глаза, мужчина был совсем близко. Серые глаза смотрели тяжело, сосредоточенно, как

будто решали для себя что-то важное. Я почувствовала, как сердце начинает биться часто и

неровно.

— Отпусти руку, — сказала тихо.