шагом, в сторону третьей палаты. Увидела меня светло, открыто, совершенно искренне

улыбнулась.

— Марина Васильевна, вы сегодня прекрасно выглядите!

Выдавила ответную улыбку, почувствовала, как она выходит неправильной, чуть деревянной,

чуть на секунду позже, чем нужно.

— Спасибо, Алина.

Она скрылась за дверью его палаты, я осталась в коридоре. Стояла и слушала собственное

ровное, контролируемое дыхание. За дверью через несколько секунд раздался ее негромкий смех.

Потом — что-то неразборчивое, его голос.

Внутри было пусто и тяжело. Не остро, не со слезами, а просто тяжело. Как будто кто-то

аккуратно вынул все теплое, что успело там появиться за последние дни, и оставил на месте

только привычную, хорошо знакомую пустоту.

Старую добрую пустоту, в которой я умею жить. Ну конечно не я, –

подумала я в который раз за этот день. И на этот раз поверила. Окончательно и без права на

обжалование. Развернулась и пошла собираться домой.

Утром Николаев попросил Олю не пускать к нему никого до обхода. Я узнала об этом от самой

Оли.

Та сообщила с осторожностью человека, который передает новость, не зная, как она будет

принята. Я кивнула, сказала «хорошо» и пошла по своим делам. Внутри что-то насторожилось, но

я не стала разбираться, что именно.

В одиннадцать я взяла карту и пошла на обход. Третья палата, открыла дверь, вошла, Тимофей

стоял у окна.

Не сидел на кровати, не лежал, а стоял, прямой, в спортивных штанах и серой футболке,

скрестив руки на груди, смотрел на улицу. Когда я вошла, обернулся, и я сразу поняла, что

сегодня что-то другое. Лицо было спокойным, но той особенной спокойностью, которая бывает

перед чем-то важным. Не до, а уже в процессе принятого решения.

— Закрой дверь, — сказал он.

Не «пожалуйста». Не «Марина Васильевна». Просто — закрой. Я закрыла, осталась стоять у

двери с картой в руках.

— Обход. Как самочувствие?

— Маслова, — сделал шаг от окна. — Убери карту.

— Не поняла…

— Убери карту и посмотри на меня.

В голосе не было грубости. Была та тихая, абсолютная твердость, которой не спорят. Я

опустила карту вдоль бедра и посмотрела.

Он прямо, без прищура, без своей обычной оценивающей прохлады смотрел в ответ. Это было

почти невыносимо, такой взгляд от такого человека. Я держала его секунду, две, потом мои

глаза дернулись в сторону.

— Вот, — сказал он тихо. — Именно это.

— Что — это?

Он прошел еще несколько шагов и остановился в двух метрах от меня. Достаточно близко, чтобы

я чувствовала это расстояние как физическую величину.

— Ты отводишь взгляд каждый раз, когда я смотрю на тебя по-настоящему. Ты уходишь раньше,

чем заканчивается разговор. Ты делаешь все правильно и быстро, чтобы не оставаться дольше,

чем безопасно.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то профессиональное и закрывающее тему.

— Не надо, — сказал он. — Я не закончил.

Закрыла рот.

— Три дня ты ходишь с таким лицом, как будто приняла приговор и теперь его исполняешь. Я не

знаю, что случилось, — он чуть качнул головой. — Нет, знаю. Слышал обрывок разговора про

бывшего мужа.

Кровь бросилась в лицо.

— Это не твое...

— Послушай меня, — он говорил ровно, без нажима, но каждое слово стояло на своем месте как

гвоздь. — Я двадцать лет читаю людей. Это моя работа, моя жизнь, я умею это лучше, чем

что-либо другое. И я вижу тебя, Маслова. Не доктора, а тебя.

Я смотрела на него и молчала. Внутри что-то сжалось так, что стало трудно дышать ровно.

— Вижу женщину, которая решила, что она слишком много. Слишком сложная, слишком занятая,

слишком... — он сделал короткую паузу, — пышная может быть. Слишком всего. И поэтому заранее

уходит сама, раньше, чем успеет уйти кто-то другой.

Слово «пышная» в его устах прозвучало не как характеристика, а как что-то другое. Как будто

он произнес его намеренно, чтобы я услышала именно так, как он это имеет в виду.

— Я не... — начала, остановилась. Потому что это была ложь, а он бы ее увидел немедленно.

— Тот человек, — сказал Тимофей, — который ушел и нашел себе другую. Он тебя не видел. Это

его потеря, а не твой дефект. Разница важная.

В горле стало тесно, я смотрела на него и думала о том, что ненавижу этот разговор.

Ненавижу, что он видит то, что я тщательно убирала за двойными стеклами профессионализма.

Ненавижу, что он стоит передо мной в двух метрах и говорит вслух то, что я сама себе

говорила только в самые темные ночи, наедине, без свидетелей.

— Тимофей Александрович...

— Тимофей, — поправил он. Без раздражения. Просто поправил.

Шаг вперед, теперь расстояние между нами стало меньше, он стал близко, ощутимо близко. Я

должна была отступить, но не отступила.

— Ты знаешь, что я думал первые две недели? — спросил тихо.

— Нет.

— О том, как ты стоишь у операционного стола. Как ходишь по коридору. Как делаешь перевязку

в темноте и думаешь, что я сплю, — помолчал секунду. — О том, что ты красивая. По-настоящему

красивая. Не несмотря на «что-то», просто красивая.

Это было слишком. Слишком прямо, слишком близко, слишком похоже на то, что я запретила себе

хотеть слышать.

— Не надо, — голос вышел тише, чем я хотела. — Тимофей, я твой лечащий врач. Между нами не

может...

— Ты боишься.

— Я реалист.

— Ты боишься, — повторил без осуждения, как факт. — И я понимаю, почему. Но ты стоишь здесь

и не уходишь. И это тоже факт.

Я стояла. Не уходила.

Он медленно поднял руку, давая время отстраниться, и кончиками пальцев убрал прядь волос с

моей щеки. Прикосновение было легким, почти невесомым. Но я почувствовала его всем

позвоночником, от шеи до основания.

— Посмотри на меня, — сказал тихо.

Я посмотрела. Вблизи его лицо было другим. Без дистанции, которую я всегда между нами

держала, оно было просто — лицом. С мелкими морщинами у глаз, с сединой в короткой бороде,

со шрамом на подбородке, о котором я не спрашивала. Взрослое лицо, прожитое, настоящее.

Его ладонь осторожно, вопросительно легла на мою щеку. Теплая, большая, с твердыми мозолями

у основания пальцев. Я закрыла глаза на секунду, просто потому что не могла не закрыть.

— Марина, — только имя, без продолжения.

Когда он наклонился и тихо, почти невесомо коснулся губами моих губ, совсем не так, как я

могла бы ожидать от такого человека, у меня перехватило дыхание. Это было не похоже на то,

что я помнила. Не было напора, не было того ощущения, что тебя берут. Было другое — вопрос,

который он задавал очень медленно и очень внимательно, и ждал ответа.

Я ответила. Руки нашли его плечи сами, сначала для того чтобы удержаться, потом просто

остаться. Его ладони скользнули к моей талии, обхватили, уверенно, без извинений, без той

паузы, которую делают мужчины, когда не знают, как отнесется женщина к собственным формам.

Он знал. И ему было хорошо. Это я почувствовала раньше, чем успела об этом подумать. Когда

мы отстранились, я не знала, сколько прошло времени. Смотрела на него, он на меня. Дыхание у

меня было неровным.

— Это...

— Не говори сейчас ничего умного.

Я закрыла рот. Постояла секунду. Потом подняла карту с пола, когда выронила, не заметила,

пошла к двери, руки слегка дрожали.

— Маслова.

Обернулась, Тимофей стоял посреди палаты и смотрел на меня. На лице было то самое

выражение, которое я видела однажды ночью в половине первого, открытое, без панциря.

— Завтра дежурство? — спросил он совершенно серьезно.

Что-то поднялось внутри теплое, острое, немного похожее на смех и совсем не похожее ни на