быть осторожным.

Она уперлась лбом мне в плечо.

— Я не знала, как ты отреагируешь, — сказала в плечо. — Ты военный, ты только три месяца на

гражданке, у нас нет никаких договоренностей, мы вообще не говорили о...

— Марина.

— Что?

— Ты только что согласилась выйти за меня замуж и сказала, что беременна. Я не понимаю, о

чем еще нужно было договариваться?

— Ты действительно так просто на все реагируешь?

— Нет, — сказал честно. — Но на правильные вещи — да.

Она тихо, устало, счастливо засмеялась снова. Я стоял и держал ее и смотрел поверх ее

головы на нашу прихожую, на куртку на крючке, на ее сапоги рядом с моими ботинками у порога.

Думал о том, что двадцать лет я жил в движении и считал это единственным способом

существования. Задание, возвращение, снова задание. Никакого якоря, никакого места, которое

ждет.

Теперь было место.

Теперь была прихожая с ее сапогами, и запах еды с кухни, и рыжие волосы у меня на плече, и

маленькая синяя коробочка, из которой кольцо уже перешло на ее палец. И что-то еще, совсем

новое, размером с горчичное зерно пока, что через несколько месяцев изменит все снова, и уже

навсегда.

Я, Лис, который двадцать лет умел только уходить, стоял посреди своей прихожей и не хотел

никуда.

— Есть хочу.

Она подняла голову. Посмотрела на меня, заплаканная, смеющаяся, с кольцом на пальце.

— Это все, что ты можешь сказать?

— Еще могу сказать, что люблю тебя. Но это я уже говорил.

— Три раза за вечер.

— Буду говорить чаще.

Она покачала головой и пошла на кухню. Я снял свитер, повесил рядом с курткой и пошел

следом. На пороге остановился на секунду.

Посмотрел на свою женщину, вот она стоит у плиты, волосы рассыпаны по плечам, на безымянном

пальце левой руки что-то поблескивает в кухонном свете. Подумал: вот оно. Вот то самое, чему

нет точного названия в оперативном словаре. То, ради чего стоит возвращаться. То, что держит

крепче любого якоря.

— Пышка, — Марина обернулась. — Я рад.

Она смотрела на меня секунду, потом улыбнулась.

— Я тоже, — сказала тихо. — Я люблю тебя.