что, что я чувствовала последние три года.

— Да.

Вышла, в коридоре прислонилась к стене, закрыла глаза. Сердце стучало не там, где должно,

выше, громче, совершенно бесконтрольно. Я стояла и думала о том, что только что нарушила

все, что сама себе запрещала.

И о том, что не чувствую по этому поводу ни одного сожаления. Ни одного.

Ночь дежурства выдалась на удивление тихой, даже я бы сказала подозрительно тихой. Я трижды

обошла отделение, проверила все назначения, подписи, капельницы, хотя в этом не было никакой

необходимости.

Просто тянула время, просто не могла заставить себя уйти домой.

В половине первого я все-таки взяла лоток с перевязочным материалом, хотя перевязка Тимофею

была назначена только на утро. Сердце стучало тяжело и часто, как перед операцией, от

которой зависит чья-то жизнь, только на этот раз зависела моя собственная.

Дверь третьей палаты была приоткрыта, я тихо и вошла, Тимофей не спал. Он ждал, я в этом

была уверена.

Сидел на кровати, опираясь спиной о поднятое изголовье. Свет ночника падал на его лицо,

подчеркивая резкие скулы и темные глаза. Когда я закрыла за собой дверь, он медленно встал,

движения все еще были осторожными, но в них уже чувствовалась прежняя сила.

— Я думал, ты не придешь, — сказал тихо.

— Я тоже так думала. Что не приду.

Мы стояли и смотрели друг на друга. Расстояние между нами было небольшим, но казалось

непреодолимым. Я поставила лоток на тумбочку, руки слегка дрожали, что непозволительно

хирургу.

Тимофей сделал шаг вперед, потом еще один. Остановился совсем близко, так близко, что я

чувствовала тепло его тела.

— Марина… — начал он.

Я не дала ему договорить, поднялась на носочки и поцеловала его сама. Сделала это жадно и

отчаянно, как человек, который слишком долго сдерживался и наконец сорвался.

Он ответил мгновенно, его большие ладони легли мне на талию, притянули ближе. Поцелуй был

глубоким, горячим, почти яростным. Он целовал так, будто хотел запомнить вкус моих губ

навсегда. Я обхватила его за шею, запустила пальцы в короткие волосы. Его язык проник

глубже, и я тихо застонала ему в рот.

— Прости… — прошептал он, отрываясь на секунду, — будет быстро. Я бы хотел совсем не так…

но я уже не могу ждать.

— Не надо ничего говорить, — выдохнула ему в рот.

Его пальцы дрожали, когда он начал расстегивать пуговицы моего халата. Одна за другой,

быстро, я чувствовала, как воздух касается кожи. Когда халат распахнулся, он опустил голову

и провел губами по моей ключице, потом ниже. Расстегнул переднюю застежку лифчика, сдвинул

чашки вниз. Горячие губы накрыли сосок.

Я резко втянула воздух и прикусила губу, чтобы не застонать в голос. Слишком давно. Слишком

давно меня никто так не касался. Его язык кружил, посасывал, слегка покусывал, а большая

ладонь ласкала вторую грудь, сжимая ее так, будто она была создана именно для его руки.

— Боже… — вырвалось у меня шепотом. — Боже мой…

Он продолжал целовать, лизать, наслаждаться. Я чувствовала, как между ног становится мокро

и горячо, ноги дрожали, тело хотело.

Тимофей резко развернул меня спиной к себе, толкнул в сторону окна. Я оперлась руками о

широкий подоконник, в стекле отразилась женщина с обнаженной грудью. Он задрал подол халата

до талии, спустил мои трусики вниз по бедрам. Я услышала, как освобождает свой член, сердце

колотилось так, что, казалось, сейчас выскочит.

— Прости, Пышка… — хрипло прошептал он мне на ухо.

И вошел. Один мощный толчок. Глубоко. До предела заполняя меня собой.

Я едва не закричала, пришлось прикусить руку, чтобы сдержаться. Он был огромный, горячий,

твердый. Растягивал меня так, что граница между болью и удовольствием исчезла. Я чувствовала

каждую его изгиб, каждое движение внутри себя.

— Тихо… — выдохнул он мне в затылок, начиная двигаться, издавая сдавленные стоны.

Но я не могла тихо, каждый толчок выбивал из меня стон. Он входил глубоко, сильно, почти

грубо, но при этом держал меня за бедра так, будто боялся сломать. Его дыхание было тяжелым,

прерывистым. Я чувствовала, как напряжены его мышцы, как ему тяжело сдерживаться из-за ран.

— Глубже… — вырвалось у меня. — Пожалуйста… глубже…

Он застонал и подчинился. Удары стали еще сильнее. Комната наполнилась влажными, резкими,

откровенными звуками наших тел. Я стояла, согнувшись над подоконником, и принимала его

всего. Каждое движение отдавалось сладкой, почти невыносимой волной внизу живота.

— Марина… — простонал он мне в волосы. — Я сейчас…

— Да… вместе… м-м-м…

Его движения стали отрывистыми, резкими, тело било по моим бедрам. Еще несколько мощных

толчков, и я почувствовала, как внутри меня взорвалась горячая волна. Оргазм накрыл меня так

сильно, что в глазах потемнело. Я почти закричала, в последний момент прикусив губу до

крови.

Господи, так вообще бывает?

Тимофей вошел максимально глубоко и замер, изливаясь в меня длинными, горячими толчками.

Его тело дрожало, он прижимался ко мне всем весом, обхватив руками грудь, будто боялся, что

я исчезну.

Несколько секунд мы просто стояли, тяжело дыша. Его член все еще пульсировал внутри меня,

по внутренней стороне моего бедра медленно стекала его сперма.

В этот момент в кармане халата зазвонил телефон. Резкий, требовательный звук разорвал

тишину палаты. Я вздрогнула. Реальность вернулась мгновенно.

— Скорая… — прошептала хрипло, доставая телефон дрожащей рукой. — Мне нужно бежать.

Тимофей не сразу отпустил меня, осторожно вышел, повернул меня к себе лицом и поцеловал.

Глубоко и нежно, с отчаянной нежностью, которой я от него не ожидала после такого дикого

секса.

— Иди, — сказал он мне в губы. — Я буду ждать.

Быстро привела себя в порядок, застегнула халат дрожащими пальцами и, бросив на него

последний взгляд, выбежала из палаты.

Сердце продолжало бешено колотиться. Между ног было мокро, горячо и сладко. Ноги дрожали. Я

бежала по коридору на вызов, а внутри меня все еще пульсировало от удовольствия.

У меня были мужчины и не один, я была замужем, но такого секса не было никогда, даже

признаться самой себе было стыдно.

Лис

Прошла неделя.

Целая неделя, в которой я жил двойной жизнью — и обе были настоящими.

Днем я был пациентом Николаевым. Сложным, упрямым, идущим на поправку по всем показателям.

Отвечал на вопросы Геннадия Петровича, делал упражнения, читал, смотрел в окно.

Когда Марина приходила на обход, она была доктором Масловой: прямая спина, профессиональный

тон, взгляд в карту. Все правильно, все по протоколу. Я не давил. Понимал. Броня нужна всем.

У каждого своя.

Но когда дверь третьей палаты закрывалась поздно ночью и в узкой полосе света из коридора

появлялась она — другая, с распущенными волосами и без халата поверх формы — доктор Маслова

исчезала. И оставалась Марина. Моя Марина.

Эта женщина сводила меня с ума.

Не только телом, хотя и телом тоже, каждую ночь, каждый раз по-новому. Она сводила меня с

ума тем, как умела быть собой только в темноте. Как доверяла мне это — темноту, тишину, себя

без брони. Это было дороже всего остального.

Мы почти не говорили в эти ночи. Слова были дневными, осторожными, выверенными. Ночью они

не нужны. Ночью у нее были руки, которые помнили меня на ощупь, и смех почти беззвучный,

который она прятала у меня в плече, когда что-то шло не так как планировалось. И глаза –

закрытые чаще, чем открытые, потому что с закрытыми глазами проще позволять себе быть

счастливой.