стоял и молчал. Потому что объяснить не мог. Прислонилась к стене и мысленно сказала себе

несколько слов, которые вслух не произношу никогда, стало немного легче.

Второй из двоих снова достал телефон, посмотрел на экран, убрал. Ждут ответа на свое

сообщение. Значит, план такой: сначала сообщают ему, потом ждут реакции, потом используют

меня как рычаг.

Значит, он придет.

Эта мысль пришла не как надежда, как уверенность. Тихая, спокойная, без сентиментальности.

Он придет не потому что я ему нужна, не потому что между нами что-то было.

Просто потому что он такой человек. Потому что такие как он не бросают людей в подвалах,

даже если эти люди неделю назад наговорили ему лишнего и ушли с прямой спиной.

Первый у двери переступил с ноги на ногу. Единственное нервное движение за все время,

значит, ждут дольше, чем рассчитывали. Хорошо, я тоже умею ждать. Я хирург, я стояла у стола

по восемь часов без права на усталость.

Подсобное помещение с трубами, это не самое сложное, с чем мне приходилось справляться.

Сложила руки перед собой и приняла самую удобную позу, которую позволяла стена за спиной.

Злилась на Тимофея, злилась на себя за то, что думаю о нем. Злилась на обоих этих людей в

белых халатах, которые испортили мне рабочую пятницу и заставили стоять в сыром подвале

вместо того, чтобы разбираться с анализами четвертой палаты.

Злость — это хорошо. Злость не дает колебаться. Лампочка под потолком чуть мигнула. Где-то

наверху гудели трубы. Второй снова проверил телефон и что-то сказал первому, тихо, я не

разобрала.

Я подняла взгляд к потолку и подумала: только не геройствуй, позови на помощь, ты

ведь все понимаешь, только не лезь один, я тебе разве зря зашивала.

Лис

Сообщение от Ворона пришло в десять сорок семь.

Не текстом, это был условный сигнал, два коротких вызова без соединения. Это означало одно:

они уже внутри и уже действуют. Не готовятся, не выдвигаются, действуют прямо сейчас.

Убрал телефон, вышел из палаты. Не бегом, бег привлекает внимание, бег меняет картину для

всех, кто смотрит. Я шел быстро, ровно, как человек, у которого есть цель и есть маршрут.

Мимо поста, Оля что-то спросила вслед, я не ответил. Мимо лифта, лифт медленный и замкнутый,

плохой вариант. Шел к лестнице.

Голова работала чисто, без лишнего.

Цокольный этаж, архив, техническая зона. Именно там, я знал это, потому что три дня назад

сам выбрал это место как наиболее вероятное для удержания. Один вход с лестницы, один

технический выход в хозяйственный двор. Пространство замкнутое, малолюдное, со стенами

достаточной толщины, чтобы звук не шел наверх.

Они выбрали правильно. Я бы выбрал так же. И они точно там.

На пролет ниже первого этажа я остановился и прислушался. Снизу была тишина. Не пустая

тишина нежилого помещения, а та особенная тишина, которая бывает, когда люди намеренно не

производят звуков. Разница ощутимая, если умеешь слушать.

Умею.

Бедро при спуске по лестнице давало о себе знать, тупая тянущая боль, которая при резком

движении становилась острой. Бок держал, плечо работало нормально, этого достаточно. У двери

в архив я остановился снова.

За дверью услышал шаги. Один человек движется, второй стоит. Голоса не слышны, говорят тихо

или молчат. Двое, как и сказал Ворон. Марина там, это я знал так же точно, как знал схему

помещения. Слышал, как Оля говорила на посту, куда она ушла. Если бы план провалился, Ворон

дал бы другой сигнал.

Я оценил то, что имел.

Скальпель в кармане спортивных штанов, маленький, хирургический, острый как хорошая бритва,

пришлось позаимствовать его в перевязочном кабинете. У них почти наверняка есть оружие, но

внутри госпиталя стрелять рискованно, это шум, везде камеры, люди на этажах выше. Они

рассчитывали на тихий обмен: она за меня, потом вывод наружу и уже там финал. Стандартно и

предсказуемо.

Предсказуемость убивает.

Толкнул дверь, вошел спокойно, как входят люди без оружия и без намерений, руки открыты,

шаг ровный. Дал им секунду увидеть пациента в спортивных штанах, который нашел не тот архив.

Секунды хватило.

Первый стоял у технической двери в глубине помещения, второй между стеллажами, в трех

метрах от меня. Оба в белых халатах, маски на лицах. Второй среагировал быстро, шагнул

вперед, правая рука под халатом.

Я уже двигался.

Не к нему, между стеллажами, уходя с линии возможного выстрела. Стеллаж справа принял мой

вес, когда я оттолкнулся от него и сменил направление. Второй развернулся, хорошая реакция,

тренированный, но я был уже вплотную, и на такой дистанции оружие становится помехой, а не

преимуществом.

Коротко, жестко, без лишних движений. Он упал между стеллажами. Я подобрал то, что выпало

из его руки, и обернулся к первому. Первый был умнее, он не пошел ко мне сам, открыл

техническую дверь и шагнул назад, в подсобное помещение. Заслон. Живой заслон.

Марина.

Увидел ее через дверной проем, стоит у стены, прямая спина, руки сложены перед собой. Лицо

спокойное. Только глаза живые, быстрые, сразу нашли меня.

Первый стоял за ее плечом, держал дистанцию, не давал угла для чистого выстрела, позиция

грамотная. Левая рука у него была занята, правая свободна. Мы смотрели друг на друга поверх

ее головы.

Несколько долгих секунд, как бывают долгими секунды, когда думаешь быстрее, чем движешься.

Я читал его, он читал меня. Мы оба понимали, что следующее движение решает все.

Марина поняла раньше, чем я успел подать знак.

Она просто резко, всем весом, осела вниз, как падает человек, которому внезапно стало

плохо. Противник не ожидал, его захват соскользнул, он инстинктивно потянулся за ней, и в

этот момент открылась линия.

Я уже шел через дверной проем.

Он успел среагировать, выстрел был одиночным, приглушенным, с глушителем. Я почувствовал

удар в левый бок, там, где три недели назад уже был осколок, где шов затянулся совсем

недавно. Боль пришла не сразу, на долю секунды позже удара, это знакомо, так работает тело в

бою, дает время закончить.

Закончил, скальпель вошел в горло, хлынула теплая кровь. Потом ноги перестали держать. Я

осел на пол подсобного помещения, успев опереться спиной о стену. Бок горел.

Дышать было неприятно, не критично, но неприятно, и это давало информацию, которую я

немедленно обработал: легкое, скорее всего, не задето, иначе дышать было бы хуже. Сквозное

или нет, не знаю, не видно.

Марина была рядом уже в следующую секунду. Она опустилась, руки сразу нащупали рану,

быстро, без суеты. Хирург. Даже сейчас, даже здесь хирург прежде всего. Она прижала что-то к

боку, я не смотрел что, смотрел на ее лицо.

Лицо у нее было собранным и белым как мел.

— Держись, — сказала она. Тихо, твердо, глядя на рану.

Почувствовал, как что-то поднимается внутри, не совсем уместное в данных обстоятельствах,

но настоящее.

— Я слышал это уже однажды, — сказал я. Голос вышел хрипловатым. — Держался.

Она подняла взгляд. Посмотрела на меня одну секунду, только одну и в этом взгляде было

столько всего, что я не стал перечислять. Потом снова опустила глаза к ране.

— Не остри.

— Стараюсь.

— Стараешься плохо.

Снаружи послышались шаги, несколько человек, быстро, по лестнице. Голоса, узнал один –

Ворон все-таки не выдержал и завел людей внутрь, не дождавшись отмашки. В другое время я бы

сделал ему замечание, сейчас решил простить.

Марина не обернулась на шаги.

— Глубоко?

— Не знаю еще, — говорила коротко, по-деловому, и по этой деловитости я понимал, что она