держит себя именно так, потому что иначе сейчас нельзя. — Молчи и дыши ровно.

— Слушаюсь, доктор Маслова.

Она не ответила, сжала что-то у моего бока крепче. Я почувствовал боль и не показал ее –

привычка.

В дверях появились люди. Ворон, двое с ним, госпитальный охранник с растерянным лицом.

Марина повернулась к ним.

— Носилки. Немедленно. И звоните наверх — пусть готовят операционную. Огнестрельное ранение

брюшной полости, потеря крови, требуется экстренное вмешательство.

Охранник исчез, Ворон смотрел на меня с тем выражением, с которым смотрят люди, которые

одновременно рады видеть тебя живым и готовы убить сами.

Я прикрыл глаза на секунду.

— Не закрывай глаза.

— Я не сплю.

— Знаю. Все равно не закрывай.

Открыл глаза и посмотрел на нее. Она смотрела на рану, на руки, считала что-то в голове,

работала. В этой женщине в такие моменты было что-то абсолютное, та самая уверенность

человека, который нашел свое место и стоит в нем без сомнений.

Я подумал, что хочу сказать ей это вслух. Потом подумал, что успею.

Носилки появились быстро, Марина руководила точно, не повышая голоса. Когда меня

перекладывали, боль стала острее, и я сжал зубы плотнее. Она шла рядом, держала руку на

повязке, не убирала.

В коридоре она на секунду наклонилась ближе.

— Ты слышишь меня?

— Слышу каждое слово.

— Я буду оперировать тебя сама.

— Знаю.

— Ты не против?

Посмотрел на нее снизу вверх. Белый свет коридора за ее головой. Рыжие волосы, выбившиеся

из косы, лицо собранное и родное.

— Ты уже делала это однажды. Справилась Пышка.

Она выпрямилась и пошла рядом с носилками. Впереди уже открывали двери операционного блока.

— На этот раз справлюсь быстрее. Я уже знаю, где у тебя что.

Это было последнее, что я услышал отчетливо. Потом свет стал ярче и тише одновременно, и я

позволил себе наконец отпустить контроль, потому что знал: дальше она справится сама.

Она всегда справлялась.

Первый раз я оперировала его в половине третьего ночи.

Он был никем. Каталка, камуфляж, кровь, осколки. Позывной Лис, спецназ ГРУ, вторая

положительная. Я стояла над ним четыре часа и думала только о том, что нужно сделать –

чисто, точно, правильно.

Он был задачей. Сложной, интересной, требующей всего, что я умею. Я люблю такие задачи.

Второй раз я оперировала его сейчас. И он былмоим.

Это слово возникло само, без разрешения, пока я мыла руки перед операционной: горячая вода,

щетка, привычные движения, тридцать секунд на каждую руку. Я смотрела на собственные пальцы

под водой и думала: он мой.

Не в смысле собственности. В том смысле, в котором человек становится твоим, когда ты

начинаешь узнавать его по шагам в коридоре и просыпаться раньше будильника в день его

сложной перевязки.

Руки не дрожали. Я не позволила.

Сомов подал перчатки молча. Он работал со мной несколько лет и умел читать ситуацию без

слов. Петрова встала на позицию ассистента. Анестезиолог был молодой, новый, я не помнила

его имени, доложил показатели.

Все было в порядке, насколько это слово вообще применимо к огнестрельному ранению брюшной

полости с повреждением мягких тканей и подозрением на задетое ребро. Я посмотрела на лицо

Тимофея.

Без сознания он выглядел иначе, чем спящий. Я видела это раньше, на других пациентах, и

всегда знала разницу. Сон расслабляет. Наркоз, это другое, это временное отсутствие, тело

здесь, а человека нет.

Его лицо было закрытым так, как не бывало даже в самые глухие ночи, когда он лежал и

смотрел в потолок. Взяла скальпель.

И вот тогда, в этот конкретный момент, когда инструмент лег в руку и все вокруг стало тем

особенным операционным миром, где нет ничего лишнего, только задача, только работа, я

почувствовала, что сейчас заплачу.

Не заплакала.

Запретила себе так же жестко, как запрещала дрожать рукам. Слезы в операционной — это

конец. Это значит, что ты перестала быть хирургом и стала кем-то другим, кому здесь не

место. Пока он лежит на этом столе, я хирург. Только хирург. Остальное потом.

Начала работать.

Рана была сложнее, чем выглядела снаружи. Пуля прошла наискось, задела нижнее ребро — скол,

не перелом, это хорошо, застряла в мягких тканях, не дойдя до органов. Повезло. Его везение

было каким-то отдельным, личным, упрямым, как и все остальное в нем.

Сомов работал рядом тихо и точно. Петрова подавала инструменты без задержек. Я работала и

разговаривала с ним. Вслух, тихо, почти под нос, так что Сомов, наверное, слышал, но делал

вид, что нет. Я не планировала этого, просто в какой-то момент поняла, что говорю, и не

остановилась.

— Ты мог бы сказать мне, — сказала, не прекращая работать. — Просто сказать. Я бы не стала

делать глупостей. Я хирург, я умею держать информацию внутри, это часть профессии.

Он, разумеется, не ответил.

— Я бы разозлилась, — продолжила. — Скорее всего, очень разозлилась. Но это лучше, чем три

дня ходить и думать про Алину с ее журналами.

Сомов деликатно кашлянул. Я не обратила внимания.

— Ты мог бы доверять мне чуть больше. Я понимаю, что ты двадцать лет никому особенно не

доверял, это видно, это буквально написано на тебе. Но я не тот человек, который выдаст

лишнее. Ты должен был это понять к третьей неделе как минимум.

Пуля вышла чисто, передала ее Петровой и перешла к следующему этапу. Ребро я осмотрела

внимательно, скол был чистым, без смещения. Не трогать, зафиксировать, зарастет.

— Первый раз я оперировала тебя и не знала, кто ты, — продолжила тихо. — Просто мужчина на

каталке. Осколки, кровь, давление восемьдесят на сорок. Задача. Я люблю сложные задачи, ты

должен это знать к этому моменту.

Пауза. Игла с ниткой, первый шов.

— Сейчас я знаю, как ты дышишь во сне. Знаю, что ты просыпаешься раньше рассвета и лежишь

тихо, чтобы не разбудить. Знаю, что ты говоришь «нормально» когда болит, и «терпимо» когда

болит сильно, и «все в порядке» когда совсем плохо. — Я вела шов ровно, стежок за стежком. –

Я выучила твой словарь. Помнишь, я тебе говорила.

Монитор показывал ровный пульс. Хороший, сильный, как и должно быть у такого человека.

— Ты напугал меня сегодня, — сказала почти неслышно. — По-настоящему. Я стояла в том

подвале и думала — он придет. Не надеялась, а именно знала. И когда ты вошел и я увидела

тебя в дверях, я едва не сказала что-то совершенно неуместное прямо там, с этими двумя

идиотами в масках.

Сомов снова кашлянул. Я снова не обратила внимания.

— А потом ты упал, и это было хуже всего. Вот этот момент был хуже подвала, хуже всего что

было до. Потому что в подвале я злилась и держалась, а когда ты упал, я просто подхватила

тебя руками и поняла, что не отпущу. Вот так вот просто поняла.

Второй слой ткани. Аккуратно, без спешки.

— Я прочла записку и уже простила, — помолчала. — Я тоже должна была написать тебе

что-нибудь раньше, чем говорить, что все кончено, это было несправедливо. Я сделала выводы

из того, чего не знала, и была абсолютно уверена в своей правоте, потому что у меня есть

практика делать именно так. Это мой способ защищаться — уходить первой, пока не ушли без

меня.

Финальный шов, выпрямилась, посмотрела на работу. Чисто. Правильно. Так, как должно быть.

— Сомов, закрываем, — сказала я обычным голосом.

— Давно готов, Марина Васильевна, — ответил он.

Последние минуты я работала молча. Говорить больше было нечего, все важное уже было

сказано, пусть и в пустоту. Пусть он не слышал, я слышала себя, и этого было достаточно.

Когда все закончилось, я стянула перчатки и стала у его изголовья. Смотрела на него –