Он не отпустил, вместо этого потянул меня ближе. Я могла бы вырваться, могла бы встать и

уйти, но не сделала этого.

Его вторая рука легла мне на талию. Сквозь халат я почувствовала силу пальцев. Он притянул

меня к себе, и в следующую секунду его губы оказались на моих.

Поцелуй был не нежным. Он был жадным, требовательным, почти отчаянным. Как будто он столько

дней сдерживался, что теперь не мог остановиться. Я почувствовала вкус кофе и чего-то

металлического, наверное, от лекарств. Его борода слегка колола кожу, он целовал так, будто

хотел забрать все, что я прятала внутри себя последние годы.

На несколько секунд я потерялась. Ответила, руки сами легли ему на плечи, сжала их

пальцами. Внутри вспыхнуло что-то горячее, давно забытое, почти забытое. Я почувствовала,

как его ладонь сильнее сжимает мою талию, как он прижимает меня к себе, не давая

отстраниться.

Потом я все-таки нашла в себе силы оттолкнуться. Не резко, но решительно. Отстранилась,

тяжело дыша, губы горели. Тимофей не отпускал меня полностью. Его руки остались на моей

талии, пальцы слегка дрожали от напряжения.

— Никогда больше так не делай, — произнесла, глядя ему в глаза. Голос получился хриплым. –

Слышишь? Никогда.

Он смотрел на меня несколько долгих секунд. Дыхание было тяжелым, как после хорошей драки.

Потом медленно покачал головой.

— Не могу обещать.

— Николаев…

— Не могу, — повторил твердо. — Потому что я этого хочу. И ты тоже.

Хотела возразить, сказать, что он ошибается, что это все ошибка, что я не могу себе такого

позволить, но слова застряли в горле. Потому что он был прав, я действительно хотела. И это

действительно пугало меня больше всего.

— Ты пациент, — сказала почти шепотом. — А я твой врач. Это переходит все границы.

— Границы уже давно пройдены, — ответил, его большой палец медленно провел по моей талии

сквозь ткань халата. — И не мной первым.

Закрыла глаза на секунду, пытаясь собраться. Его тепло все еще окружало меня. Запах кожи,

смешанный с больничным антисептиком, казался теперь самым правильным запахом на свете.

— Мне нужно идти, — произнесла.

— Знаю.

Но он не убрал руки и я не заставляла его это сделать. Мы просто смотрели друг на друга в

полутемной палате, и между нами висело то, что уже нельзя было назвать просто притяжением.

— Ты боишься, — сказал тихо. Не вопрос, это было утверждение.

— Да.

— Меня?

— Себя рядом с тобой.

Он слегка улыбнулся. Не дерзко, а очень по-человечески, почти нежно.

— Тогда не бойся. Я рядом.

Я наконец отстранилась полностью. Подняла лоток, чувствуя, как дрожат колени. У двери

остановилась, обернулась. Тимофей сидел на кровати и смотрел на меня так, будто запоминал

каждую черту моего лица.

— Спокойной ночи, капитан.

— Спокойной, Пышка.

Вышла в коридор и прикрыла за собой дверь. Прислонилась спиной к стене, закрыла глаза. Губы

все еще горели, сердце колотилось где-то в горле.

Я сказала ему, чтобы он больше так никогда не делал. Он не пообещал. И самое страшное

заключалось в том, что я не была уверена, что действительно этого хочу.

Глубоко вдохнула прохладный больничный воздух и пошла дальше по коридору. Смена еще не

закончилась. А внутри меня только что началось что-то совершенно новое. Большое. Опасное. И

уже почти неизбежное.

Лис

Сидел на кровати еще долго после того, как за ней закрылась дверь. Губы горели, руки

помнили тепло ее талии сквозь белый халат. Сердце колотилось тяжело, как после хорошего

марш-броска с полной выкладкой.

Провел ладонью по лицу, пытаясь прийти в себя. Не помогло. В голове крутилось только одно:

Марина. Ее дыхание совсем рядом, ее пальцы, которые на секунду вцепились мне в плечи, ее

взгляд, в котором смешались страх и желание. Она сказала, чтобы я больше так никогда не

делал.

А я ответил честно — не могу обещать. И это было правдой.

Откинулся на подушки, закрыл глаза. В палате стояла тишина, только где-то далеко по

коридору прошуршали шаги дежурной медсестры. А внутри меня творилось настоящее безумие.

Раньше такого не было. Никогда.

Женщины в моей жизни появлялись и исчезали. Они были приятным отвлечением после заданий,

теплым телом на одну или несколько ночей. Я всегда четко обозначал границы.

Никому не обещал будущего, никому не врал про любовь. Они знали, с кем имеют дело: капитан

спецназа, который может исчезнуть на полгода и вернуться совсем другим человеком.

Большинство соглашались. Те, кто не соглашался, уходили сами. Меня это устраивало.

Я привык жить легко. Без привязанностей и без слабостей.

Лис — потому что всегда на шаг впереди. Потому что умею уходить первым. Потому что не

позволяю себе оставаться там, где могут ранить. Двадцать лет этой жизни научили меня

главному правилу: чем ближе человек, тем больнее будет, когда его отберут. А в моей

профессии забирают часто.

Вспомнил Сабину, тогда мне было тридцать один, красивая, умная, работала в штабе. Мы

встречались почти год. Она ждала меня из командировок, готовила ужин, когда я возвращался. А

я каждый раз думал: вот сейчас расслаблюсь, вот сейчас позволю себе.

Потом пришел приказ, шесть месяцев в горах. Когда вернулся, она уже собрала вещи. Сказала,

что устала быть вдовой при живом даже не муже. Я не удерживал, просто кивнул и проводил до

двери.

После нее были другие, короткие истории. Никто не задерживался дольше трех месяцев. Я сам

не давал задерживаться.

А теперь вот она. Марина Маслова. Хирург, упрямая, рыжеволосая, пышная. С глазами, в

которых читается вся ее жизнь — и боль, и сила, и усталость, которую она прячет даже от

самой себя.

Я думал, что это будет просто желание. Сильное, животное, понятное. Мужчина после ранения,

женщина, которая каждый день прикасается к нему руками. Нормальная реакция тела, но после

сегодняшнего поцелуя я понял, что обманывал себя.

Это не просто желание.

Когда я притянул ее к себе, когда почувствовал, как она на секунду ответила, внутри меня

что-то сдвинулось. Не внизу, выше. Где-то в районе груди, там, где я давно привык держать

все запертым.

Она не просто понравилась, она зацепила. Глубоко, так, что теперь я лежу ночью и думаю не о

том, как бы ее раздеть, а о том, как она выглядит, когда улыбается по-настоящему. Как

морщится, когда злится. Как прячет взгляд, когда боится показать слабость.

Никогда раньше не хотел узнать женщину так подробно. Не хотел разбирать ее по частям — не

тело, а душу. А с ней хочу, хочу знать, почему она одна. Кто ее так ранил, что теперь она

смотрит на любое приближение как на угрозу. Хочу быть тем, кто заставит ее поверить, что не

все мужчины уходят.

Это пугало.

Привык контролировать все. Каждое решение, каждый шаг, каждую эмоцию. А здесь контроль

ускользал. Она не играла со мной, не кокетничала, не пыталась понравиться. Она просто была

собой: строгой, сильной, ранимой. И именно это меня и добило.

Сел на кровати и посмотрел в окно. За стеклом была темная ночь, редкие огни на территории

госпиталя. Где-то там, за стенами, продолжалась моя прежняя жизнь. Задания, риск, постоянная

готовность уйти в любой момент.

Всегда думал, что эта жизнь единственно возможная для меня. Что никто не сможет ужиться с

человеком, который может не вернуться. Но впервые за много лет я поймал себя на мысли, что

хочу попробовать.

Хочу вернуться не в пустую квартиру, а к женщине, которая будет ждать. К доктору пышке. К

ее рыжим волосам на подушке, к ее строгому взгляду по утрам, к ее мягкому телу, которое она