стены, шведская стенка, пара тренажеров для разработки суставов. Пах резиной и немного

хлоркой. Физиотерапевт Геннадий Петрович, мужчина лет пятидесяти с лицом человека,

повидавшего всякое, поставил меня к брусьям и объяснил программу.

Я слушал, кивал, думал о том, что еще месяц назад пробегал десять километров в полном

снаряжении и не считал это подвигом. Сейчас мне предстояло пройти по прямой двадцать метров.

Первые шаги давались нормально. Бедро тянуло, но терпимо. Я дошел до конца зала,

развернулся. Геннадий Петрович что-то отмечал в своем листке. За окном было серое утреннее

небо.

Я шел обратно и думал о ребятах: вчера наконец дали телефон, и Костя ответил на третьем

гудке, живой, хрипатый, с матерком в начале каждой фразы. Шевченко тоже выбрался. Рябой — в

соседнем госпитале, ключица и контузия, но живой. Я положил телефон и лежал потом долго,

смотрел в потолок, и впервые за две недели в груди было не так тесно.

На третьем круге в зал вошла Маслова.

Я не слышал шагов, просто поднял взгляд и она уже стояла у дверей с картой в руках. Белый

халат, волосы убраны, лицо сосредоточенное. Она кивнула Геннадию Петровичу, он кивнул в

ответ и деликатно направился к тренажерам в дальнем углу.

— Продолжайте, — сказала Маслова. Не мне. В воздух. Общее указание.

Я продолжил.

Она смотрела на то, как я иду. Профессионально, внимательно, с тем же выражением, с которым

смотрела на рентгеновские снимки: не на меня, а сквозь меня, оценивая что-то внутреннее.

Это я уже знал и привык. Привык и к тому, что ее взгляд почему-то ощущается иначе, чем

взгляд Геннадия Петровича, хотя технически оба смотрят на одно и то же. Я прошел мимо нее

туда и обратно.

— Хорошо, — сказала она, делая пометку. — Темп нормальный. Как бедро при нагрузке?

— Тянет в крайней точке шага.

— Это нормально на этом этапе. Покажите полный шаг, не щадите.

Я прошел еще раз, не щадя. Тянуло ощутимо, лицо оставил спокойным.

Маслова смотрела, потом сказала:

— Геннадий Петрович, добавьте упражнения на разгибание. И уменьшите длину шага на первой

неделе.

— Понял.

Она снова открыла карту. Я остановился у брусьев, дал отдых бедру, смотрел на нее. На

профиль, на то, как она читает, чуть сдвинув брови. На прядь, выбившуюся из пучка и лежащую

вдоль шеи. Она не замечала, что я смотрю, или делала вид.

С Семеновой все было просто.

Молодая медсестра заходила, улыбалась, говорила много и ни о чем, смотрела с тем открытым

восхищением, которое не требует никакого ответа. Семенова была красивой девочкой, я это

видел так же, как видел любой другой факт: объективно, без реакции. Мне было про нее все

понятно с первой минуты. Понятное не интересует.

Маслова была непонятной.

Именно это держало меня последние десять дней крепче, чем любой физический якорь. Я мог

просчитать любого человека в первые минуты разговора. Это не хвастовство, это

профессиональный навык, отточенный двадцатью годами разведки. Мотив, страх, ложь, желание. Я

видел.

С ней я видел слои.

Верхний был доктор Маслова. Твердая, точная, непробиваемая. Этот слой был настоящим, не

маской. Она действительно была такой. Но под ним — что-то еще.

Женщина, которая давно решила, что некоторые вещи ей не положены. Которая смотрит на

Семенову и думает что-то, что не позволяет себе додумать до конца. Которая замирает на долю

секунды, когда я говорю что-то не по-пациентски, и тут же берет себя в руки с такой

скоростью, что другой бы и не заметил.

Я заметил. Именно на четвертом круге я потерял равновесие.

Не ожидал, бедро прошло нормально, но при развороте нога чуть подвернулась, и центр тяжести

ушел резко, неприятно. Я успел сделать шаг в сторону, но шаг вышел неверным, и меня повело.

Маслова оказалась рядом раньше, чем я успел понять, как. Ее рука перехватила мое

предплечье, вторая ладонь уперлась в плечо — крепко, без паники, с тем же профессиональным

автоматизмом, с которым она делала все.

Я выровнялся. Занял две секунды. Но я держал ее руку. И она не убирала свою. Одна секунда.

Может, чуть больше.

Почувствовал, как напряглись ее пальцы, не чтобы держать меня, я уже стоял устойчиво, а как

будто она сама удерживала что-то внутри. Потом она отступила на полшага. Убрала руку,

опустила взгляд в карту.

— Осторожнее при развороте, — сказала, профессиональным ровным голосом.

— Учту.

Геннадий Петрович подошел, что-то сказал про технику поворота. Маслова кивала, делала

пометки. Я слушал физиотерапевта, смотрел на нее и думал об этой секунде. Одна секунда

промедления. Для хирурга с ее рефлексами это был вечность.

Она вышла через пять минут. Коротко, деловито: хорошая динамика, продолжайте по программе,

дверь закрылась тихо.

Геннадий Петрович поставил меня к шведской стенке и объяснил следующее упражнение. Я

выполнял, считал повторения, дышал ровно.

И думал о теплой твердой ладони на предплечье. О том, как она отступила на полшага — не

торопливо, не испуганно, а именно так, как отступает человек, который принял решение.

Лис умеет ждать. Это его главное качество, самое полезное и самое изматывающее

одновременно. Я подождал двадцать лет, чтобы встретить человека, которого не могу

просчитать.

Подожду еще немного.

Аптека работала до девяти. Вышла из госпиталя в начале девятого, устала так, что ноги

переставлялись механически, без участия сознания. Обычная смена, ничего из ряда вон: двое

плановых после операции, один поступивший к обеду с осложнением, бумаги до восьми.

Стандартный день, каких у меня было несколько сотен.

Вечер был теплым, летним, хотя июнь только начинался. Пахло нагретым асфальтом и откуда-то

сиренью. Я шла и думала о том, что нужно купить магний и пластырь и что завтра надо не

забыть позвонить в лабораторию насчет повторных анализов Николаева. Голова работала по

инерции, привычными маршрутами.

Аптека была через дорогу от небольшого кафе с летней верандой. Я переходила улицу и

смотрела под ноги, потому что каблук у правой туфли давно расшатался и я все никак не

доходила до мастера. Потом подняла взгляд.

И остановилась посреди дороги. Игорь стоял у входа в кафе.

Три года я не видела его лица. Три года это достаточный срок, чтобы убедить себя, что

встреча не будет стоить ничего. Просто человек из прошлого, просто бывший муж. Я взрослая

женщина, я пережила это, я в порядке, у меня есть работа и смысл, и я давно не думаю о нем

перед сном.

Все это было правдой. И все это рассыпалось в три секунды.

Он почти не изменился. Чуть больше седины на висках, легкий летний пиджак, который я не

видела раньше. Он смеялся запрокинув голову, широко, той самой смеющейся улыбкой, из-за

которой я когда-то на него и посмотрела на той конференции одиннадцать лет назад. Рядом с

ним стояла женщина.

Молодая. Моложе меня лет на семь, наверное. Светловолосая, в легком платье в цветок. Живот

у нее был очень заметным — большим, круглым, последний триместр как минимум. Она что-то

говорила Игорю и улыбалась снизу вверх, а он держал ее за руку и смотрел на нее так, как...

Как никогда не смотрел на меня. Даже в начале.

Я стояла посреди дороги. Сзади тихо просигналила машина, я не шелохнулась. Потом еще раз.

Сделала шаг, второй, дошла до тротуара и встала у фонарного столба, потому что идти дальше в

эту секунду было физически невозможно.

Они не видели меня, были заняты друг другом, своим вечером, своей жизнью. Игорь сказал

что-то, она засмеялась и прижалась к его плечу, он поцеловал ее в висок, коротко, привычно,

как целуют человека, с которым прожили достаточно, чтобы нежность стала бытом.