Он кивнул и снова спрятал чешую под одеяло.

Остан подошел к окну и отодвинул ставню на волос.

— Наши наблюдатели ушли.

— Совсем? — спросила Рута.

— С улицы. Это не значит совсем.

— Конечно не значит. Нормальные новости, как всегда, умерли по дороге.

Эррен взял свой плащ.

— Я отправлю человека к Рувику.

— Не одного, — сказал Остан. — Дороги смотрят.

— Двоих. Разными путями.

— Лучше трех, — сказала я. — Один к Рувику. Один к Мареку с копией. Один к писарю. И пусть каждый думает, что несет главное.

Эррен посмотрел на меня.

— Ты бы хорошо вела осаду.

— Я вела лавку пять лет. Почти то же самое, только вместо стрел — долги и чужая глупость.

Рута довольно кивнула.

— Вот это правда.

Эррен впервые за день почти улыбнулся.

Совсем коротко.

Потом ушел к порогу отдавать распоряжения.

Не с оружием. Не с криком. Тихо, через приоткрытую дверь, так, чтобы дети не слышали слишком много.

Я осталась у стола и переписала воспоминания Тивена трижды.

Рука болела. Чернила ложились неровно. Но я писала каждую строку, пока они не стали устойчивыми. Не в памяти — на бумаге.

Запах цветов.

Ткань.

Харвик.

Окно после.

Найра пришла после.

Каждая копия сушилась на отдельной полке. Рута поставила рядом лампу, чтобы чернила быстрее схватились, и сказала, что если кто-нибудь чихнет на доказательства, она не отвечает за последствия.

Иста уснула у печи после молока.

Без цепи.

Сначала она несколько раз просыпалась и хваталась за запястье, проверяя, не вернулся ли металл. Потом усталость победила. Ее забинтованная рука лежала поверх одеяла. Пальцы оставались холодными, но уже не синели.

Тивен не спал.

Я видела по глазам под прилавком.

— Болит? — спросила я.

— Нет.

— Страшно?

Он подумал.

— Да.

— Из-за того, что вспомнил?

— Из-за того, что не все.

Я села рядом.

— Не нужно все сразу.

— А если там еще важное?

— Значит, придет, когда сможет.

Он смотрел на пол.

— Я хотел к тебе.

Я закрыла глаза.

На миг.

— Я бы пришла, если бы знала куда.

— Знаю.

Он сказал это так просто, что я не выдержала и опустила голову.

Не заплакала.

Не при нем.

Но что-то внутри, натянутое пять лет назад у северных ворот, дало первую настоящую трещину.

Тивен осторожно вытянул руку из-под одеяла.

В ладони была не чешуя.

Кусок хлеба.

Он положил его рядом со мной.

— Это твое.

— Почему?

— Ты тоже не ела.

Я смотрела на этот сухой кусок хлеба и не могла сказать ни слова.

Рута с кухни вдруг громко объявила:

— Если кто опять раздает мой хлеб вместо того, чтобы есть, я сейчас всех накормлю ложкой лично.

Тивен быстро убрал руку.

Но хлеб оставил.

Я взяла его.

Откусила.

Он смотрел, пока я не прожевала.

Только тогда закрыл глаза.

Эррен вернулся через несколько минут. Увидел хлеб в моей руке, Тивена под одеялом, Исту у печи, Руту на кухне, бумаги на полках.

Ничего не сказал.

Правильно.

Не все важное нужно трогать словами.

Поздно вечером пришел ответ от Рувика.

Не письмом. Сам Рувик.

Он вошел через задний двор, без плаща с гербом, в простом темном камзоле. На лице была пыль дороги, на руке — свежая царапина.

— За мной следили, — сказал он вместо приветствия. — Не люди совета. Кресс.

Эррен поднялся.

— Что в Черном Кряже?

— Харвик требует вашего возвращения. Совет расколот. Часть требует немедленно признать Тивена и забрать его под родовую охрану. Часть считает, что мальчик может быть подменой. Дом Риварн отправил запрос о девочке, но не требует ее возврата.

Иста во сне шевельнулась.

Я спросила:

— Почему не требует?

Рувик посмотрел на нее.

— Потому что если она жива, ее отец должен будет объяснить, кто подписал акт о смерти.

— Он подписал?

— Да.

Рута тихо выругалась.

Эррен спросил:

— Ключники?

— Один исчез. Второй заперт в Черном Кряже под предлогом болезни. Третья...

— Третья? — переспросила я.

— Мейра Клот, старшая ключница нижнего хранилища. Она передала мне это.

Он достал маленький сверток.

Внутри лежал металлический жетон.

На нем был номер.

И сухая записка:

“Если ребенок жив, его огонь в хранилище не мертв. Но долго не выдержит. Харвик уже запросил очистку ячеек.”

Эррен прочитал и стал белым.

— Когда?

Рувик покачал головой.

— Скоро. Возможно, завтра ночью.

Я посмотрела на Тивена.

Он спал, но рука сжалась на чешуе.

Память дала нам правду о детской.

Но времени она не дала.

Украденный огонь Тивена лежал в хранилище Черного Кряжа, и Харвик уже собирался убрать следы.

Глава 16. Суд Черного Кряжа

В Черный Кряж мы поехали без детей.

Это было первое, на чем я настояла.

Не громко. Не красиво. Просто поставила перед Эрреном медицинскую запись, где черным по белому было написано: Тивен Драугар после снятия серого железа и приступов родового жара не подлежит перевозке минимум двое суток. Иста Риварн после снятия браслета серого железа не подлежит перевозке минимум трое суток. Любая попытка переноса без лечебной подготовки может привести к остановке огня, потере сознания, внутреннему ожогу или смерти.

Эррен прочитал и не спорил.

Тивен сидел под прилавком, укрытый одеялом до подбородка. Иста лежала у печи, забинтованную руку держала поверх одеяла, потому что боялась проснуться и снова найти на запястье цепь. Рута стояла между ними и дверью с таким видом, будто сама была крепостной стеной.

— Я останусь, — сказала она.

— Я знаю.

— Не “знаю”. Скажи вслух при нем.

Я посмотрела на Тивена.

— Рута остается с вами. Остан остается во дворе. Марек будет у кузницы. Рувик поставит людей у моста и у заднего переулка. Внутрь никто не войдет без Руты.

Тивен смотрел не на меня.

На Эррена.

— Ты уйдешь?

Эррен опустился на корточки у двери. Не ближе. Он уже знал расстояние, на котором Тивен мог слушать и не прятаться.

— Да. В Черный Кряж.

Плечи мальчика напряглись.

— Зачем?

— Чтобы не дать Харвику очистить хранилище. Чтобы сказать совету, что ты жив. Чтобы показать документы и ошейник.

— Меня не повезешь?

— Нет.

Тивен переводил взгляд между нами, проверяя, не прячется ли в ответе продолжение.

— Даже если скажут?

— Даже если скажут, — ответил Эррен.

Я добавила:

— У меня есть запись. Они увидят ее до суда.

Тивен вытащил из-под одеяла кулак с чешуей Далгира.

— Возьми.

Эррен побледнел.

— Нет.

Тивен дернул рукой назад, будто отказ был ударом.

Я резко посмотрела на Эррена.

Он понял почти сразу.

— Я не потому, что не хочу, — сказал он. Голос у него стал ниже. Осторожнее. — Это твое. Ты держал ее, когда убегал. Если она помогает тебе, пусть остается с тобой.

Тивен смотрел настороженно.

— А как поверят?

Эррен не ответил сразу.

Потом снял с пальца тонкое кольцо. Не родовую печать. Простое темное кольцо с узкой янтарной жилой. Я видела его раньше. В Черном Кряже Эррен носил его не всегда, только в дни суда и советов. Это была личная вещь, не символ власти.

Он положил кольцо на край пола между собой и прилавком.

— Это мое. Ты можешь держать его, пока меня нет. А я возьму не твою чешую, а запись Найры, ошейник и жетон. Этого достаточно для суда.

Тивен смотрел на кольцо долго.

Потом осторожно протянул руку, взял его двумя пальцами и спрятал под одеяло.

— Вернешься?

Эррен выдержал паузу.

Не обещал вечного. Не сказал “обязательно”, как говорят взрослые, когда хотят успокоить себя.

— Я буду делать все, чтобы вернуться до ночи.