Тивен кивнул.

Ответ был честный. Значит, его можно было пережить.

Иста открыла глаза.

— А меня заберут Риварны?

Я подошла к ней.

— Не без твоего согласия и не до осмотра.

— Они подписали смерть.

— Я знаю.

— Если придут?

Рута ответила раньше меня:

— Встанут в очередь после всех, кому я сегодня не рада.

Иста не поняла, но Тивен тихо сказал:

— Это значит нет.

— Это значит очень нет, — поправила Рута.

Остан вошел с заднего двора, проверил засовы, кивнул мне.

— Все готово.

Рувик ждал на улице с двумя конями и закрытой повозкой для доказательств. Не для нас. Для шкатулки с ошейником, коробки с браслетом Исты, тетради, копий, образцов пыли и записей. Я не позволила складывать все вместе. Каждая вещь была завернута отдельно, подписана и запечатана моей ремесленной меткой и личной печатью Эррена. Копии ушли разными путями еще ночью: к Мареку, к писарю, к Рувику, одну Рута спрятала у себя так надежно, что отказалась сказать даже мне.

— Если я не знаю, — сказала она, — из меня ничего не вытрясут.

— Ты знаешь, — заметил Остан.

— Не то, что надо.

Это было в ее стиле.

Мы вышли через переднюю дверь.

Специально.

Я не хотела красться из собственной лавки как виновная. Эррен тоже понял. Он открыл дверь сам, но не прошел первым. Остановился у порога и пропустил меня вперед.

Нижняя улица смотрела.

Марек у кузницы поднял молот в знак приветствия. Мать Малы стояла у колодца с пустым ведром и не отвела глаз. Ярс прятался за дверью кухни, но шаль с дырой выдала его с головой. Двое советских наблюдателей у свечного склада записали что-то в книжку. Пусть записывают.

Я села в седло без помощи.

Эррен это увидел и не протянул руку.

Еще одна мелочь.

Еще один правильный отказ от привычки.

Дорога до Черного Кряжа заняла почти три часа.

Мы ехали не быстро. Не потому, что берегли коней. Потому что Рувик выбрал открытую дорогу, через заставы и мосты, чтобы каждый видел: мы не везем детей, не прячем тетрадь в мешке с зерном, не бежим от суда. Мы едем к нему.

Чем ближе становился Черный Кряж, тем тяжелее мне было дышать.

Сначала показались черные скалы. Потом зубцы башен. Потом северные ворота — те самые, через которые меня вывели до рассвета с дорожной сумкой, плащом и чужой виной на плечах.

Пять лет назад я спускалась отсюда в дождь.

Теперь поднималась обратно при дневном свете.

Не как просительница.

Не как обвиняемая.

Как свидетель.

Я повторяла это себе, пока конь шел по каменной дороге к воротам.

Свидетель.

Целительница.

Живая женщина, которую не успели стереть.

У ворот стояли стражники.

Другие лица. Та же выправка. Та же привычка не смотреть слишком долго на человека, если сверху еще не сказали, виновен он или нет.

Один из них узнал меня.

Я увидела по глазам.

Он был молодым тогда, почти мальчишкой у северной башни. В ту ночь он стоял у стены, пока меня выводили. Сейчас у него была седина у висков и знак десятника на груди.

Он посмотрел на Эррена.

— Милорд.

Эррен не ответил сразу.

— Госпожа Тарн входит со мной как лечащая целительница Тивена Драугара и Исты Риварн, а также как свидетель по делу Серого приюта.

Стражник побледнел.

Не от моего имени.

От того, что Эррен произнес его перед воротами.

Громко.

Так, чтобы услышали все.

Ворота открылись.

Внутри Черный Кряж пах тем же, чем и пять лет назад: горячим камнем, железом, воском, чистой золой. Запах крепости, где огонь считают законом. Когда-то он казался мне величественным. Потом стал запахом комнаты, где мне не дали договорить. Теперь он был просто запахом места, где надо работать.

Родовой зал находился в южном крыле.

Но нас повели сначала не туда.

— Совет собран в большом зале, — сказал Рувик.

Я остановилась.

Большой зал.

Не судовая комната.

Место приемов, клятв, объявлений наследников, брачных договоров и публичных приговоров. Место, куда пять лет назад меня не повели, потому что мое изгнание решили оформить быстро, без лишних глаз. Теперь Харвик выбрал зал, где зрителей будет больше.

Логично.

Если он не может спрятать спор, значит, сделает из него представление.

— Хорошо, — сказал Эррен.

Я посмотрела на него.

— Хорошо?

— Чем больше людей услышит, тем труднее будет потом сказать, что ничего не было.

Он был прав.

Это раздражало.

Мы вошли через боковую арку.

И зал замолчал.

Большой зал Черного Кряжа был длинным, с высоким потолком и черными колоннами, в которые были врезаны янтарные пластины. На стенах висели родовые знамена. Под ними — скамьи для младших линий, союзников, служащих и свидетелей. В дальнем конце, на возвышении, стояли места совета: семь кресел, из которых заняты были шесть.

Седьмое, кресло главы рода, оставалось пустым.

Эррен прошел к нему, но не сел.

Это заметили все.

Харвик Морн стоял справа от возвышения.

Темное одеяние. Серебряная цепь старшего хранителя на груди. Лицо спокойное, сухое, почти усталое. Как у человека, которому пришлось отложить важные дела из-за чужой истерики.

Вирна Кресс сидела на скамье союзных домов.

Светлое платье, волосы убраны, перчатки на руках. Не белые и не серые. Темно-синие. Практичный цвет. Она посмотрела на меня так мягко, будто мы вчера не стояли на крыльце моей лавки и не говорили о слабых детях как о ветвях, которые можно сломать ради ствола.

Рядом с ней — двое из дома Кресс. Дальше я увидела представителя Риварнов: пожилой мужчина с восковым лицом и медным знаком на вороте. Отец Исты? Нет. Слишком стар. Возможно, дядя или управитель.

Советники смотрели на нас по-разному.

Одни — настороженно. Другие — с раздражением. Третьи — с плохо скрытым страхом.

Хорошо.

Страх значит, что тишина уже треснула.

Рувик поставил повозку с доказательствами у нижней ступени возвышения. Не наверх. Не к совету. На видное место. Я подошла и встала рядом.

Харвик посмотрел на меня.

— Найра Тарн.

Его голос был таким же, как в ту ночь.

Сухим.

Без ненависти.

Ненависть слишком живая. Харвик предпочитал порядок.

— Старший хранитель, — ответила я.

Я не поклонилась.

В зале это заметили.

Эррен тоже.

Но не поправил.

Харвик слегка наклонил голову.

— Пять лет назад ты покинула Черный Кряж по решению рода. Сегодня возвращаешься с обгоревшими бумагами, больными детьми, которых никто здесь не видел, и обвинениями против тех, кто служил этому дому дольше, чем ты жила на свете.

— Дети живы, — сказала я. — Один из них ваш наследник. Вторую дом Риварн объявил умершей.

Мужчина с медным знаком дернулся.

Харвик не повернул головы.

— Слова.

— Нет, — сказал Эррен. — Свидетельства.

Он поднялся на возвышение, но все еще не сел в кресло.

— Рувик Терн видел Тивена Драугара живым. Видел Исту Риварн живой. Видел следы серого железа и документы. Он подтвердит.

Рувик вышел вперед.

— Подтверждаю.

В зале прошел шепот.

Харвик не изменился в лице.

— Капитан Терн видел детей в лавке женщины, давно имеющей причины ненавидеть этот дом. Ребенок с поврежденной памятью может быть представлен кем угодно. Метки можно подделать.

Я усмехнулась.

Очень тихо.

Он услышал.

— Вам смешно, госпожа Тарн?

— Нет. Просто пять лет назад вы были уверены, что моя печать на окне настоящая. Теперь, когда речь о метке Тивена, вдруг вспомнили, что знаки можно подделывать.

Несколько человек в зале зашевелились.

Эррен посмотрел на Харвика.

— Ответь.

Слово было коротким.

Харвик сложил руки перед собой.

— Печать на окне была частью совокупности доказательств.

— Подделанных, — сказала я.

— Это утверждение.

— Это запись из Серого приюта.