Я спустилась на одну ступень.

Пороговая печать под доской у двери оставалась теплой. Не горела. Не тревожилась. Значит, тот, кто подходил, не нес оружия и не собирался ломиться внутрь.

Или был слишком слаб, чтобы защита сочла его угрозой.

— Рута! — крикнула я, не сводя глаз с переулка.

Через стену послышался грохот. Потом дверь кухни распахнулась.

— Что у тебя опять? — Рута появилась с полотенцем в руках и мукой на щеке. — Если Фаррик вернулся жаловаться, скажи ему, что у меня есть скалка и настроение.

— Ребенок ходил у двери.

Она сразу перестала шутить.

— Где?

Я показала на следы.

Рута подошла ближе, вытерла руки о фартук и присела рядом. Ее широкое лицо стало жестким.

— Босой?

— Да.

— В такую погоду?

— След свежий.

Рута выпрямилась и посмотрела в переулок.

— Я позову Остана.

— Не надо пока.

— Найра.

— Если там ребенок, толпа его напугает.

Она сжала губы. Потом коротко кивнула.

— Я стою здесь.

Я хотела возразить, но не стала. Рута умела стоять так, что за ее спиной даже пьяные драчуны вспоминали о матерях и законе.

Я взяла из кармана маленькую медную пластину, провела ногтем по краю. Не оружие. Просто печать света. Она нагрелась в ладони, и на ее поверхности выступило тусклое оранжевое сияние.

Переулок открылся на несколько шагов.

Мокрые ящики. Обломки досок. Черная вода в выбоине. Кусок рваной ткани на гвозде.

И еще один след.

Я вошла глубже.

— Я не причиню вреда, — сказала тихо. — Если ты здесь, можешь выйти. Тебя никто не отдаст, пока я не пойму, что случилось.

Рута за моей спиной не произнесла ни слова.

В дальнем углу что-то шевельнулось.

Очень слабо.

Я подняла пластину выше.

Между ящиками сидел мальчик.

Сначала я увидела колени, острые, грязные, подтянутые к груди. Потом руки, тонкие, в ссадинах, с пальцами, вцепившимися в мокрую ткань рубахи. Потом лицо.

Он был худым до неправильности.

Не просто голодным. Высушенным долгой дорогой, страхом и болезнью. Темные волосы прилипли ко лбу. Глаза казались слишком большими на лице, где детская мягкость уже почти стерлась. На губе запеклась кровь.

На шее был след.

Не веревка. Не ошейник полностью. След от железа: темная полоса с красными краями, уходящая под ворот.

Я присела, не приближаясь.

Мальчик не дышал громко. Это было хуже. Дети после бега обычно хватали воздух ртом. Он берег даже дыхание.

— Меня зовут Найра, — сказала я. — Я целительница. Это моя лавка.

Он смотрел на пластину в моей руке.

Я медленно положила ее на землю между нами. Свет стал ниже, мягче.

— Хочешь хлеба?

Никакого ответа.

— Воды?

Его пальцы чуть сильнее сжали рубаху.

Я заметила, что левой рукой он держит что-то у груди. Маленький темный обломок. Камень? Дерево? Нет. Поверхность слишком ровная, с тусклым блеском по краю.

Чешуя.

У меня похолодела спина.

Драконья чешуя бывает разной. У молодых — тонкая, с живым цветом. У взрослых — плотная, с глубоким отливом. У родов с сильным огнем она иногда сохраняет тепло неделями после того, как отпадает.

Эта была черная, с янтарной прожилкой.

Я знала такой цвет.

Пять лет назад он светился в чаше у детской колыбели.

Мальчик вдруг дернулся. Не ко мне — в сторону, к выходу из переулка. Там, за Рутой и крыльцом, по улице проехала телега. Скрип колеса стал похож на стон железа.

Он попытался встать.

Ноги не удержали.

Я успела податься вперед, но не коснулась. Он отшатнулся так резко, что ударился плечом о ящик.

— Тихо, — сказала я. — Я не трону без разрешения.

Он застыл.

Рута сзади тихо выругалась. Очень тихо, почти беззвучно.

Я сняла с плеча шаль. Положила на землю, ближе к нему, но не вплотную.

— Возьми. Холодно.

Мальчик смотрел на шаль долго. Потом, не выпуская чешую, вытянул другую руку. Пальцы дрожали. Он схватил край ткани и резко притянул к себе, будто боялся, что я передумаю.

— Хорошо, — сказала я. — Очень хорошо.

Он завернулся неловко, одной рукой. Под воротом рубахи снова мелькнула темная полоса на шее.

И ниже.

На груди.

Я увидела край знака.

Не весь. Только часть: изломанная линия, похожая на крыло, и маленькая точка в центре, где у прямых наследников Драугаров горела первая искра родового огня.

Нет.

Память иногда обманывает. Особенно память, которую пять лет держишь за горло, чтобы не завыла.

Я медленно вдохнула.

— Рута, — сказала я, не оборачиваясь. — Принеси теплую воду. Мед. И чистую рубаху. Маленькую.

— Сейчас.

Ее шаги удалились быстро.

Мальчик снова напрягся.

— Она принесет воду, — объяснила я. — Не людей.

Он смотрел на меня снизу вверх.

И вдруг шепнул:

— Не серых.

Голос был хриплый, сорванный, как сухая нитка.

Я не пошевелилась.

— Не серых, — повторила я. — Обещаю.

Он качнулся.

На этот раз я все же протянула руки.

— Можно?

Он не ответил. Но и не отшатнулся.

Я коснулась его плеча через шаль. Тело было ледяным снаружи и горячим внутри — неправильный жар, спрятанный глубоко, у самой груди. Мальчик был легче, чем должен был. Слишком легкий для шести лет. Или семи. Я подняла его осторожно, и он зажал обломок чешуи между нами так крепко, что острый край впился ему в ладонь.

— Не забираю, — сказала я. — Держи.

Он закрыл глаза.

Не потерял сознание. Просто больше не мог смотреть.

Я вынесла его из переулка.

Рута стояла у двери с лампой, и лицо у нее было такое, каким оно становилось только рядом с детьми, которых взрослые успели сломать раньше болезни.

— Внутрь, — сказала она.

Я поднялась на крыльцо.

Пороговая печать под доской стала горячей.

Не от угрозы.

От узнавания крови.

Я едва не остановилась, но мальчик в моих руках вздрогнул и тихо, почти беззвучно, заскулил от холода.

Я переступила порог.

В лавке огонь в жаровне вспыхнул сам от притока воздуха из открытой двери — обычное дело, если ветер попадает под правильным углом. Только пламя на миг стало темно-янтарным по краям.

Как в Черном Кряже.

Я положила мальчика на стол, где утром лечила Рида, и начала разрезать мокрую рубаху.

— Рута, воду сюда. Дверь закрой. Верхний засов оставь.

— Почему?

Я не ответила сразу.

Ткань разошлась под ножницами.

На груди мальчика, под грязью, ссадинами и следами старых ожогов, была родовая метка.

Черное крыло. Янтарная точка в центре. Три тонких луча к ребрам.

Метка прямого наследника Драугаров.

Рута увидела и медленно поставила чашу на край стола.

— Найра...

Я смотрела на знак, пока старый пепел в памяти поднимался так густо, что стало трудно дышать.

Пять лет назад за этого ребенка меня изгнали.

Пять лет назад его объявили мертвым.

Пять лет назад Эррен Драугар посмотрел на меня в детской и выбрал ложь, потому что она дала его горю имя.

Мальчик на столе открыл глаза.

Серо-янтарные. Мутные от жара. Невозможные.

— Тивен, — сказала я.

Он вздрогнул так, будто имя ударило его.

А потом прошептал:

— Не отдавай.

Глава 2. Мальчик под прилавком

Тивен сказал это так, будто не просил.

Проверял.

Осталось ли в мире хоть одно взрослое слово, которое не обманет.

Я стояла над ним с ножницами в руке, мокрая рубаха расползалась под лезвием, а на столе рядом темнела маленькая лужица грязной воды. Рута за моей спиной не двигалась. Даже дышать стала тише, хотя обычно умела шуметь одним присутствием.

— Не отдавай, — повторил мальчик.

Голос был хриплый, почти без детского звука. Так говорят после долгого крика или после долгого молчания. Иногда после второго бывает хуже.

Я отложила ножницы.