Тивен был жив, когда его пронесли через окно.

И если я сейчас позволю им закрыть меня в подземной камере до суда, я не смогу искать его.

Я опустила руку.

Стражник, ожидавший сопротивления, растерялся.

— Мои записи, — сказала я. — Мне нужны лекарские записи по Тивену. Там дозировки, печати, состояние огня. Если он жив...

— Нет, — сказал Харвик.

— Тогда хотя бы браслет.

— Оставишь.

Я посмотрела на медные иглы на запястье.

Семь тонких. Одна широкая. Одна полая.

И пустое место там, где была вторая широкая игла.

Харвик следил за моим взглядом.

Я медленно расстегнула браслет. Кожа прилипла к запястью. Под ней остался светлый след и маленькая свежая царапина от застежки.

Положила браслет на стол.

— Довольны?

Харвик не ответил.

Эррен тоже.

Я сняла с пояса ключ от лекарской комнаты. Потом печать младшей целительницы. Маленький медный кругляш, который пять лет казался мне не украшением, а правом быть полезной. Он звякнул о столешницу рядом с иглами.

В комнате пахло гарью, мазью и кровью.

У двери я остановилась.

Не потому, что ждала, что Эррен меня окликнет. В ту минуту я уже поняла: не окликнет.

Я остановилась, потому что услышала за окном слабый звук.

Не голос. Не плач.

Скрежет коготка по камню.

Едва слышный.

Я подняла глаза.

Снаружи, за раскрытой створкой, была ночь. Черные зубцы крепостной стены, косой дождь, ветер, уносящий пепел. Кто-то мог карабкаться по стене. Кто-то мог стоять на карнизе. Кто-то мог держать ребенка так близко, что его огонь оставил янтарный след на раме.

— За окном, — сказала я. — Проверьте карниз.

Никто не двинулся.

Харвик вздохнул.

— Уведите ее.

— Проверьте карниз!

Стражник схватил меня за локоть.

Я дернулась, но без игл, без браслета, без права ударить печатью по камню мои руки были просто руками. Меня вывели в коридор, и дверь детской закрылась за спиной.

Не хлопнула.

Просто встала на место.

И это было хуже.

До рассвета меня держали в малой комнате у северных ворот. Не в темнице: для суда, которого еще не было, это выглядело бы слишком грубо. Комната была чистой, с лавкой у стены и чашей воды на столе. На двери стояла печать Харвика. На окне — решетка.

Я сидела на лавке и смотрела на свои голые запястья.

Без браслета руки казались чужими.

За стеной крепость жила так, как живут места после беды. Люди шептались, бегали, хлопали дверями, но никто не кричал. В сильных домах горе всегда сначала приводят в порядок. Ставят стражу. Созывают совет. Решают, как это будет выглядеть для остальных.

Только потом позволяют матерям и отцам падать на пол.

У Тивена не было матери. Она умерла при родах, оставив после себя слабый запах сладких масел в детской и мальчика с огнем, который не помещался в младенческом теле.

У него был отец.

И отец сейчас выбирал, кому верить.

Когда за окном посерел рассвет, дверь открылась.

Я поднялась.

В проеме стоял Эррен.

Один.

Без Харвика. Без стражи. Без советников.

На один короткий удар сердца я подумала, что он пришел сказать: нашли след. Ты была права. Мы идем.

Но он не выглядел как человек, который идет искать.

Он держал в руке плащ. Мой. Серый, дорожный, с прожженным краем у подола. На второй руке — кожаную сумку. В ней, наверное, были две смены белья, сухой хлеб, немного монет. Ровно столько, сколько дают человеку, которого не убивают из милости.

Он положил сумку на лавку.

— Северные ворота откроют через четверть часа.

Я смотрела на него.

— Ты проверил карниз?

Его лицо не изменилось.

— Следов не нашли.

— Кто проверял?

— Дозорные.

— Дозорные Харвика?

В его глазах мелькнул огонь.

— Не начинай.

Я тихо рассмеялась.

Не весело. Воздух просто вышел из груди таким звуком.

— Вот оно. Не начинай. Не говори. Не произноси его имя. Не мешай нам аккуратно похоронить ребенка, тела которого нет.

Он шагнул ко мне так резко, что между нами осталось меньше вытянутой руки.

— Ты думаешь, мне легко?

— Я думаю, тебе легче злиться на меня, чем смотреть на свой дом.

Его дыхание стало тяжелее. На шее под кожей прошла темная жилка огня.

Раньше я положила бы пальцы рядом с ней. Не на кожу — рядом, над ключицей, где жар можно было успокоить без прикосновения. Он позволял мне это только в детской, когда Тивен спал и никому из нас не надо было называть происходящее между нами.

Теперь мои руки висели вдоль тела.

— Скажи мне правду, — произнес он.

Я устала. Так сильно, что даже боль стала медленной.

— Я говорила ее всю ночь.

— Зачем твоя игла была там?

— Ее взяли.

— Почему твоя печать на окне?

— Ее подделали.

— Почему травы из твоей комнаты?

— Потому что кто-то хотел, чтобы ты задавал мне именно эти вопросы.

Он смотрел долго.

Я видела, как внутри него борются не доверие и недоверие. Нет. Все было хуже. В нем боролись память обо мне и потребность найти виновного до того, как горе разорвет грудь.

Память проигрывала.

— Совет требует суда, — сказал он. — Харвик требует темницы. Я настоял на изгнании до полного решения.

— Как благородно.

Он дернулся, будто я ударила.

— Ты жива благодаря этому.

— Нет, Эррен. Я жива, потому что им нужна история. Мертвая виновница неудобна: ее нельзя судить, нельзя показывать, нельзя заставить молчать видом собственной вины.

— Ты говоришь о моем роде.

— Я говорю о людях, которые украли твоего сына.

Он отвернулся.

И в этом движении было все.

Он мог не верить мне. Мог ненавидеть. Мог приказать связать и бросить в камеру. Но отвернуться в момент, когда я сказала “твоего сына”, — это было не о власти. Это была слабость, прикрытая законом.

Я взяла плащ.

— Когда найдешь его след, — сказала я, — вспомни эту комнату.

Эррен резко посмотрел на меня.

— Если ты вернешься в земли Драугаров без дозволения, тебя схватят.

— Значит, мне придется ходить там, где ваши дозволения ничего не стоят.

Он сжал челюсть.

— Найра.

Опять мое имя.

Слишком поздно.

— Что?

Он молчал несколько мгновений. Потом сказал не то, что должен был.

— Почему ты не плачешь?

Я посмотрела на сумку, на плащ, на его руки. На мужчину, который мог бы стать моим домом, если бы дом не оказался крепостью с гнилыми замками.

— Потому что слезы мешают видеть следы.

Я подняла сумку.

На выходе он не коснулся меня. Я была благодарна. Если бы коснулся, я могла бы ударить. Или хуже — на один миг вспомнить, что еще вчера его близость казалась мне безопасной.

Северные ворота Черного Кряжа открывались медленно.

Два створчатых крыла, обитых черным железом, расходились под скрип цепей. За ними лежала дорога вниз, к соснам, мокрым скалам и землям, где имя Драугар звучало уже не как закон, а как угроза, с которой можно торговаться.

Стражники не смотрели мне в лицо.

У одного дрожали пальцы на копье. Может, он верил в мою вину. Может, нет. В таких домах правда редко что меняет для тех, кто стоит у ворот.

Харвик пришел проводить меня сам.

Он остановился рядом, довольный, сухой, безупречно спокойный. В руке у него был мой медный кругляш младшей целительницы.

— Ты могла бы признаться, — сказал он негромко. — Его светлости стало бы легче.

Я посмотрела на него.

— Вам очень хочется, чтобы ему стало легче.

На лице Харвика ничего не изменилось. Только глаза стали холоднее.

— Умная женщина знала бы, когда надо молчать.

— Умная женщина заметила бы, что печать на окне высохла раньше, чем кровь у двери.

Он чуть наклонил голову.

Почти одобрительно.

— Тогда тебе тем более стоит уйти далеко.

— Боитесь, что вернусь?

— Боюсь? — Харвик позволил себе слабую улыбку. — Нет. Но я ценю порядок. А ты теперь беспорядок, Найра Тарн. Лишний след на чистом полу.