— Это хуже крепости.

— Зато там нет Харвика.

Эррен принял это молча.

Потом спросил:

— Что делать мне?

Я почти ответила привычно: ничего.

Но это было бы ложью.

— Убери страх с улицы, — сказала я. — Люди видят драконов у моей двери и начинают думать, что их дома сгорят из-за меня. Пусть твои люди выглядят не как осада, а как случайные прохожие. И еще: отправь в Черный Кряж не приказ, а вопрос.

Он нахмурился.

— Какой вопрос?

— Кто подписал приемку серого железа за последнюю неделю до исчезновения Тивена. Не обвиняй Харвика сразу. Пусть тот, кто читает твои письма, решит, что ты еще сомневаешься.

— Я не сомневаюсь.

— Вот поэтому тебе нельзя писать прямо.

Он посмотрел на меня почти с прежним раздражением.

— Ты всегда была невыносимой.

— Только когда меня зря изгоняют и потом приходят за советом.

Он выдохнул.

На этот раз в этом почти был смех. Почти. Сухой, больной, невозможный в такой день.

Но не успел он ответить, как в лавке что-то упало.

Мы оба бросились к двери.

Тивен сидел под прилавком, бледный, с широко открытыми глазами. Чашка с водой лежала на боку, вода растекалась по полу к моим ботинкам. Рута стояла рядом, но не касалась его.

— Не я, — сказал мальчик.

Голос дрожал.

Я сразу опустилась на колени.

— Знаю. Чашки падают.

— Не я.

— Знаю.

— Не отдавай.

Я замерла.

Он смотрел не на меня.

На письмо, оставленное на прилавке.

— Ты прочитал? — спросила я.

Он не ответил.

Значит, услышал. Или увидел достаточно. Дети, которым угрожали, хорошо узнавали угрозу даже по тону взрослых.

Эррен стоял у двери задней комнаты и не двигался.

Тивен перевел взгляд на него.

— Они сожгут?

Эррен побледнел.

Я хотела ответить сама, но он опередил.

— Я не дам.

Тивен задрожал.

Слишком большая фраза. Слишком похожая на обещание, которому нельзя верить.

Эррен увидел это и поправился.

— Я буду стоять у улицы до заката. Найра будет у тебя. Рута будет у печи. Остан у заднего двора. Мы не откроем серым. Не откроем чистым. И если станет опасно, сначала спросим тебя.

Тивен слушал.

Я тоже.

— Не увезешь? — спросил мальчик.

Эррен сжал руки.

— Не увезу без твоего согласия.

Это стоило ему больше, чем снять меч у моего порога.

Тивен смотрел долго.

Потом спросил:

— А если я маленький?

Эррен медленно опустился на одно колено у дальней стены. Не подошел. Просто стал ниже.

— Ты все равно слышишь свой страх лучше меня.

У Руты глаза подозрительно заблестели, но она тут же отвернулась и начала ругаться на разлитую воду.

Я сидела рядом с Тивеном и не знала, что сказать.

Иногда правильное слово запаздывает на пять лет.

Но если оно все же приходит, ребенку под прилавком от этого может стать легче хотя бы на один вдох.

Тивен лег обратно. Не сразу уснул, но отпустил край одеяла. Я вытерла воду, дала ему другой кусок хлеба, поправила повязку на шее.

Эррен вышел на улицу.

На этот раз не как человек, который идет приказывать. Он остановился у крыльца, поднял с камня свою родовую печать, но не надел. Только передал одному из стражников и сказал что-то коротко. Через несколько минут люди Драугара начали расходиться: кто к мосту, кто к кузнице, кто к трактиру, кто дальше по нижней улице, будто обычные путники, которым некуда спешить.

Город выдохнул не сразу.

Но выдохнул.

Рута ушла предупреждать семьи с детьми. Остан вернулся с кухни, взял старый плащ без знаков и направился к складам. Марек уже стучал у кузницы так громко, будто собирался перековать весь Медный Брод ради маскировки.

Я осталась в лавке с Тивеном и письмом.

Солнце поднималось выше. До заката было еще далеко.

Я взяла письмо щипцами снова и поднесла к лампе. На нижнем сгибе, почти у самого края, под слоем сухой пыли обнаружилась тонкая вмятина. Не случайная. Кто-то прижимал лист к поверхности с резным узором.

Я посыпала край угольной пудрой, потом осторожно стряхнула лишнее.

На бумаге проступил едва заметный след.

Три линии, пересеченные одной вертикальной.

Такой же знак был на ошейнике.

Приемка старшего хранителя.

Я медленно опустила письмо на стол.

Угроза была без подписи.

Но не без руки.

Глава 10. То, что он не спросил

До заката лавка не сгорела.

День просто дотянул до вечера раньше, чем беда успела стать огнем.

В Медном Броде все делали вид, что живут как обычно. У кузницы Марека стучали молоты. У колодца две женщины спорили из-за очереди, но говорили тише, чем всегда. Возчики на мосту ругались на мокрые колеса. Из кухни Руты тянуло луком, ржаной кашей и тем самым упрямым теплом, которое она умела создавать даже тогда, когда вокруг хотелось запереть все двери и молчать.

Люди на нижней улице смотрели на мою лавку украдкой.

Быстро. Боком. Из-под занавесок, из приоткрытых дверей, из-за плеча соседа. Никто не хотел быть замеченным за любопытством к чужой беде, но никто не мог совсем не смотреть туда, где стояли люди Драугара, где утром нашли письмо с угрозой и где, по слухам, прятался мальчик с драконьей меткой.

Слухи уже пошли.

Я чувствовала их кожей, как чувствуют сырость перед дождем.

К полудню кто-то наверняка говорил, что я держу наследника силой. К вечеру — что ребенок проклят. Завтра добавят, будто я вымогаю у Эррена деньги, мщу Черному Крягу или собираюсь открыть лавку для похищенных драконят. Люди не любят пустоту в истории. Если им не дать правду, они быстро набьют ее грязью.

Но сегодня мне было не до чужих языков.

На двери висела дощечка: “Срочно — к Руте. Остальное завтра”. Рута прибила ее сама, криво, с таким выражением лица, будто любой, кто посмеет возмутиться, будет следующим гвоздем. Обычных больных я не принимала. Первый раз за пять лет.

Срочных она все равно приводила через задний двор.

Старик с нарывом на плече. Мать Малы за новой порцией отвара. Ярс с рукой, которую он, конечно, “совсем не трогал”, хотя повязка была измазана луковой шелухой. Я лечила быстро, почти без слов, и каждый раз, когда в лавке появлялся чужой человек, Тивен просыпался под прилавком.

Он не выходил.

Я не заставляла.

Под прилавком я устроила ему лежанку: две чистые простыни, свернутое одеяло под бок, чашка с водой, маленькая миска жидкой каши, хлеб на деревянном блюдце и пузырек медовых капель, если снова начнет болеть горло. Он спал там короткими провалами, вздрагивал от каждого нового голоса и не выпускал чешую Далгира из руки.

Ел он плохо.

Пол-ложки каши. Потом еще две, когда Рута пообещала не смотреть, если он будет глотать некрасиво. Потом кусок хлеба, который он держал почти час, прежде чем откусил.

Зато пил.

Воду с медом, слабый отвар, теплое молоко. Молоко он сначала брать не хотел, пока Рута не сказала, что оно обидится и уйдет к Ярсу. Тивен подумал и выпил три глотка. Кажется, из жалости к молоку, а не к нам.

К вечеру жар не вернулся.

Метка оставалась темной по нижнему лучу, но янтарная точка уже не рвалась наружу. Повязка на шее держалась. Кожа вокруг бывшего ошейника была воспаленной, сырой по краям, но без новой крови. Это значило, что ближайшую ночь мы могли пережить без нового приступа на моем столе.

Могли.

Я не любила это слово.

Остан вернулся перед сумерками.

Он вошел через задний двор, снял сапоги у порога, потому что Рута еще утром объявила грязь личным врагом, и поставил на стол холщовый мешок.

— У свечного склада, — сказал он.

Я развязала узел.

Внутри лежали промасленные тряпки, тонкие палочки сухой лучины и маленький глиняный пузырек с темной жидкостью.

Рута заглянула через мое плечо и сразу отступила.

— Масло?

— Хуже, — сказал Остан. — Горит на воде. Пахнет смолой и кислой солью. Кто-то спрятал за бочками, у задней стены твоей лавки.